Я едва успел отступить в тень, как подвалили «кирпичные». Впереди шагал длинный Кочет с гитарой на плече, за ним поспешал Слепень с двумя бомбами портвейна, следом другие мужики. Позади шли, сцепившись под ручку, девчонки, они подхватили Таньку. Отойдя на несколько шагов, она оглянулась, чтобы удостовериться, что я благополучно испарился.
Я осторожно двинулся следом.
«Кирпичные» расселись в большой заплеванной беседке со столом посередине. Слепень, подпалив спичкой, содрал зубами пробку и разлил по стаканам. Пустую бутылку он не глядя запустил в кусты. Я едва успел пригнуться, и бомба просвистела над самой башкой.
— Че там? — обернулся кто-то из мужиков, вглядываясь в темноту. Он перешагнул через ограду и направился ко мне.
Я затаил дыхание. Не дойдя до меня двух шагов, мужик остановился.
— Кто это? — громко спросил он и принялся ссать на дерево, воровато озираясь и разговаривая сам с собой, чтобы заглушить журчание: — А, это ты, Тимоха? Здорово! Чего шаришься впотьмах?.. А-а… Ну, давай… — он застегнул ширинку и двинул обратно.
Я, пригибаясь, подкрался ближе. Беседка стояла на возвышении, и мне в просвете между спинкой и сиденьем видны были только жопы, обтянутые разноцветными клешами с торчащей из заднего кармана заточенной ручкой металлических расчесок. Жопы жили своей жизнью, переползали вперед по лавке, толкались. Я двинулся вокруг беседки, узнал под лавкой Танькины скрещенные шпильки и приподнялся. Танька сидела рядом с Кочетом.
На высоте семь тысяч двести
Пропеллер жалобно жужжал.
«Ну что ж, не любит — так и не надо!» —
Я от себя штурвал отжал… —
нестройно, но проникновенно пели в беседке. Я нащупал крошечный камешек и бросил ей в спину.
Танька оглянулась, закатила глаза и, будто поправляя завитую прядь, покрутила пальцем у виска: идиот! По крайней мере, настроение я ей испортил.
— Поиграй, пальцы болят, — протянул Кочет кому-то гитару. — Об зубы тут одному повредил, — пояснил он Таньке.
Песня продолжалась. Кочет опустил за спинку руку, как бы потряхивая больными пальцами. Потом повел вбок, занес над Танькиным плечом, выбирая момент, и на самых душещипательных словах облапил ее.
Этого я уже не мог вынести. Мало того, что меня тут чуть не убили бутылкой и не обоссали, так он еще лапал Таньку у меня перед самыми глазами, так что я отчетливо видел наборный пластмассовый перстень на его пальце. Я нашарил в темноте обломанный кирпич и с отчаянно похолодевшим сердцем заорал:
— По реке плывет кирпич из села Кукуева! — и навесом, как из миномета, запулил в беседку у них над головами. Наверное, я угодил точно в бутылку на столе, потому что раздался звон и визг девчонок и полетели осколки. — А куда же он плывет, каменюка хренова? — закончил я уже издалека.
Мужики разом перемахнули через ограду и кинулись в погоню.
— Убью паскуду! Где он? Вон он! Слепень, отрезай его!
Я шарашился по кустам, а они бежали по дорожке и на широкую улицу, ведущую в наш район, выскочили раньше меня. Я свернул в какой-то переулок, потом в другой, все глубже и безнадежней увязая в лабиринте «кирпички». Грозный топот погони приближался, я слышал уже за плечом злобное сопение. Неожиданно рядом со мной взревел мотоциклетный мотор, железная пятерня схватила меня за шиворот и посадила на заднее сиденье.
Я обернулся к замершим от изумления «кирпичным» и торжествующе захохотал, показывая во весь замах от локтя.
Мы мчались, грохочая, по пустынным ночным улицам, и я хохотал, захлебываясь встречным ветром. И вдруг осекся, заметив, наконец, что держусь за кожаную летчицкую куртку, а передо мной покачивается красный шлем с тринадцатым номером. Я изо всех сил тряс его за плечи, свесился вбок, пытаясь заглянуть в лицо, но он сидел неподвижно, как влитой, широко расставив локти, а лицо было в тени под длинным кроссовым козырьком.
Он ссадил меня и уехал, так и не обернувшись, только поднял согнутую в локте руку, то ли прощаясь, то ли показывая поворот. И едва он исчез за поворотом, рев мотора оборвался. Я хотел броситься следом — и не смог шевельнуться. Я стоял на ватных ногах около своего дома, один в тишине, задыхаясь от долгого бега.
ТАНЦЫ-ШМАНЦЫ-ОБЖИМАНЦЫ
Мы с Демой и Киселем подошли к одноэтажной кирпичной бане с окнами, до половины замазанными густой синей краской. Народ тянулся к бане парами и целыми семьями, с чемоданчиками и березовыми вениками. У дверей расходились — мужики в одну, тетки и девчонки в другую.
— Погоди, сейчас позову, — Дема нырнул в мужское отделение, а мы с Киселем остались переминаться у порога, разглядывая исчезающих за дверью теток.
— Я не пойду… — сказал вдруг Кисель.
— Ты че? — удивился я.
— Грех это… — с мукой выдавил Кисель.
— Ха, а разве твой боженька Еву одетую родил? — нашелся я. — Голую! Ну вот, значит, он ее голую видел? Видел. А он ведь безгрешный? Значит, не грех!
Кисель озадаченно задумался.
За Демой вышел толстый белобрысый пацан лет десяти с надутой от важности губой.