— Все потому, что я ей не родственница. Она меня не любит и потому не чувствует по отношению ко мне ничего сложного. Я просто ей досаждаю — в лучшем случае.
— Не понимаю, что я делаю не так, — сказала Кимберли.
— Время такое. Пройдет, вот увидите. — Кимберли хотелось защищать, хотелось оберегать.
— Единственный человек, который ей нравится, — мой двоюродный брат Кёрт. Вот его она обожает. Когда семья в сборе, а Кёрта нет, она куксится. Узнаю, не может ли он к нам заехать, потолковать с ней.
Лора принесла журнал.
— Вы гляньте, Ифемелу, — сказала она. — Это не Нигерия, но близко. Я знаю, знаменитости бывают с приветом, но вот эта, похоже, дело делает.
Ифемелу с Кимберли глянули на страницу вместе: тощая белая женщина улыбалась в объектив, на руках у нее сидел темнокожий африканский младенец, а вокруг живым ковром столпились темнокожие африканские детишки. Кимберли издала неопределенное «хм-м-м», словно не понимая, что ей полагается чувствовать.
— Еще и шикарная, — добавила Лора.
— Верно, — сказала Ифемелу. — И такая же тощая, как детвора, только у нее худоба — по личному выбору, а у них — нет.
У Лоры выскочил смешок.
— А вы и
Кимберли не рассмеялась. Позднее, один на один с Ифемелу, она сказала:
— Мне неловко за Лору, не надо было ей так говорить. Мне слово «бойкость» никогда не нравилось. Это слово применимо к некоторым людям, а к некоторым — нет.
Ифемелу пожала плечами, улыбнулась и сменила тему. Она не понимала, зачем Лора выискивает всякие данные по Нигерии, расспрашивает ее о мошенничествах по 419-й статье, рассказывает ей, сколько денег нигерийцы ежегодно высылают из Америки на родину. Интерес этот был воинственный и недоброжелательный — и впрямь странно уделять столько внимания тому, что тебе не нравится. Вероятно, все это на самом деле направлено против Кимберли: Лора эдаким извращенным способом досаждала сестре — говорила всякое, за что Кимберли приходилось извиняться. Впрочем, вроде бы слишком много трудов, а выгоды почти никакой. Поначалу Ифемелу сочла извинения Кимберли трогательными, пусть и необязательными, но постепенно стали возникать вспышки раздражения: все новые и новые извинения Кимберли оттеняло самолюбование, словно Кимберли считала, будто извинениями сможет изгладить все зазубрины на земной поверхности.
Через несколько месяцев работы Ифемелу няней Кимберли поинтересовалась:
— Может, имеет смысл переехать к нам? Цоколь у нас — однокомнатная квартира с отдельным входом. За аренду ничего не возьмем, разумеется.
Ифемелу уже подыскивала себе студию, рвалась убраться от своих соседок, раз теперь ей это было по карману, а в жизнь Тёрнеров ввязываться еще сильнее ей не хотелось, но все же подумала было согласиться, поскольку услышала в голосе Кимберли мольбу. В конце концов решила, что жить с ними не сможет. Когда отказалась, Кимберли предложила ей пользоваться их запасным автомобилем.
— Вам будет гораздо проще добираться сюда после занятий. Это старая машина. Мы собирались от нее избавляться. Надеюсь, она у вас не заглохнет посреди дороги, — добавила Кимберли, будто «хонда», отработавшая всего несколько лет, без единой вмятины на корпусе, вообще способна заглохнуть на ходу.
— Не следует вам доверять мне уезжать на вашей машине. А ну как я однажды не вернусь? — сказала Ифемелу.
Кимберли рассмеялась.
— Она, в общем, недорого стоит.
— У вас американские права есть же? — спросила Лора. — В смысле, вам по закону можно водить машину в этой стране?
— Конечно, можно, Лора, — отозвалась Кимберли. — С чего бы ей принимать машину, если нельзя?
— Я просто проверяю, — сказала Лора, будто Кимберли не способна задавать жесткие вопросы не гражданам Америки.
Ифемелу глядела на них, таких похожих с виду — и таких несчастных. Но несчастье Кимберли было внутренним, непризнанным, заслоненным ее стремлением к тому, чтобы все было таким, каким должно, а также и надеждой: она верила в счастье других людей, поскольку это означало, что и она однажды станет счастливой. Несчастье Лоры было иным, колючим, — она желала, чтобы все вокруг нее были несчастны, поскольку убедила себя, что несчастной она будет всегда.
