— Что вы читаете? — обратилась Келси к Ифемелу.
Ифемелу показала ей обложку романа. Заводить разговор не хотелось. Особенно с Келси. Она распознала в Келси национализм либеральных американцев, изобильно критиковавших Америку, но не любивших, когда за это брался кто-то другой, от остальных ожидалось молчание и благодарность. И они всегда напоминали, до чего Америка лучше того места, откуда вы приехали.
— Хорошая?
— Да.
— Роман, верно? О чем?
Почему люди спрашивают «О чем?», будто роман непременно о чем-то одном? Ифемелу этот вопрос не нравился — и не нравился бы, даже если, вдобавок к своей подавленной нерешительности, у нее не проклевывалась головная боль.
— Вероятно, эта книга вам бы не подошла, если у вас специфические вкусы. Автор смешивает прозу со стихами.
— У вас замечательный акцент. Откуда вы?
— Из Нигерии.
— Ух. Круто. — У Келси были тонкие пальцы — идеальные для рекламы колец. — Я осенью собираюсь в Африку. В Конго и в Кению, попробую и Танзанию посмотреть.
— Это здорово.
— Я читала книги — готовилась. Все рекомендуют «И пришло разрушение»,[115] это я читала в старших классах. Очень хорошая, но вроде как устарелая, правда? В смысле, она не очень-то помогла мне разобраться в современной Африке. Только что дочитала отличную книгу — «Излучина реки».[116] Благодаря ей я по-настоящему поняла, как все устроено в современной Африке.
Ифемелу то ли фыркнула, то ли хмыкнула, но от комментария воздержалась.
— Она такая искренняя, самая искренняя книга об Африке из всех, какие я читала, — сказала Келси.
Ифемелу завозилась. Ей претил многозначительный тон Келси. Голова болела все сильнее. Она не считала, что «Излучина реки» — вообще об Африке. Роман о Европе — о тоске по ней, о битом жизнью индийце, рожденном в Африке, который чувствовал себя таким уязвленным, таким униженным в том, что не родился европейцем, членом расы, которую он так превозносил за способность создавать, что обратил свои воображаемые личные неудачи в раздраженное презрение к Африке: в своем всезнающем высокомерии к африканцам он мог хоть ненадолго сделаться европейцем. Ифемелу откинулась в кресле и произнесла все это ровным тоном. Вид у Келси сделался ошарашенным — мини-лекции она не ожидала. Но затем она добродушно произнесла:
— Ой, ну да, понятно, почему вы могли так прочесть этот роман.
— А мне понятно, почему
Келси вскинула брови, словно Ифемелу была из тех слегка неуравновешенных людей, которых лучше избегать. Ифемелу закрыла глаза. Такое ощущение, что над головой собирались тучи. Она почувствовала слабость. Возможно, это жара. Она завершила отношения, которые не были несчастливыми, закрыла блог, который ей нравился, и теперь гналась за чем-то, что не могла внятно объяснить даже себе самой. Можно было б написать в блоге и о Келси — об этой девушке, которая отчего-то считала, что чудесным манером непредвзята в чтении книг, тогда как все вокруг читают эмоционально.
— Волосы хотите? — спросила Мариама у Келси.
— Волосы?
Мариама показала ей упаковку накладных волос в прозрачном пакетике. Глаза у Келси расширились, она быстро глянула по сторонам, на пакетик, из которого Аиша вынимала тонкие пряди для каждой косички, на упаковку, которую начала распечатывать Халима.
— О боже. Вот как это делается. Я-то думала, что у афроамериканок с косичками такие густые волосы!
— Нет, мы используем накладные, — сказала Мариама, улыбаясь.
— Может, в следующий раз. Думаю, сегодня пусть будут просто мои, — сказала Келси.
Ее собственные волосы много времени не потребовали — семь рядов, слишком тонкие пряди уже рыхлели прямо в косах.
— Классно! — сказала она под конец.
— Спасибо, — отозвалась Мариама. — Пожалуйста, приходите еще. Я вам в следующий раз другой фасон сделаю.
— Классно!
Ифемелу наблюдала за Мариамой в зеркало и размышляла о своих новых американских самостях. В зеркало она впервые глянула благодаря Кёрту и, залившись румянцем достижения, увидела себя другую.
