— Прекрасно, так и заметим, — сказал Джефсон. — Судя по ее письмам, я думаю, что это верно. Но мы должны знать все факты. Все получилось бы совсем иначе, если бы тут был замешан еще кто-то другой.
Клайд был не совсем уверен, действительно ли Джефсон пытается заставить его оценить эту идею, но все равно, решил он, не следует даже допускать такую мысль. И все же он говорил себе: «Только бы этот человек мог придумать, как по-настоящему защитить меня! Он, кажется, очень ловкий».
— А теперь, — продолжал Джефсон все так же сурово и испытующе (Клайду казалось, что в его словах нет ни капли сочувствия или жалости), — есть еще одна вещь, о которой я хотел вас спросить: за все время, что вы были знакомы с ней, до вашего сближения или после, не писала ли она вам когда-нибудь каких-либо пошлых, издевательских или угрожающих писем, не предъявляла ли каких-нибудь требований?
— Нет, сэр, не припомню, — ответил Клайд. — Она никогда так не писала. Нет… Кроме, пожалуй, последних писем… кроме самого последнего.
— А вы ей как будто ни разу не писали?
— Нет, сэр. Я никогда не писал ей никаких писем.
— Почему?
— Ну, видите ли, она была тут же, на фабрике, рядом со мной. А в последнее время, когда она уехала к родителям, я боялся ей писать.
— Ага, понятно…
И, однако, совершенно искренне стал объяснять Клайд, Роберта по временам была вовсе не такой уж мягкой и сговорчивой… она бывала очень решительной и даже упрямой. Она не обращала ни малейшего внимания на его слова, когда он объяснял, что, настаивая на свадьбе, она губит его положение в обществе и все его будущее, а ведь он готов был работать и помогать ей деньгами. Вот это ее упрямство, по словам Клайда, и привело к несчастью… А между тем мисс Финчли (и тут в голосе Клайда зазвучали нотки благоговения и восторга, что тотчас отметил Джефсон) для него была готова на все.
— Так вы в самом деле очень любили мисс Финчли?
— Да, сэр.
— И вы не могли больше оставаться с Робертой после того, как встретились с мисс Финчли?
— Нет, нет! Я просто не мог!
— Понимаю, — заметил Джефсон, многозначительно покачивая головой и в то же время размышляя о том, что было бы бесполезно и даже опасно сообщать все это присяжным. Может быть, самое лучшее, как предложил Белнеп, основываясь на обычной в наше время судебной практике, говорить о невменяемости, о душевном потрясении, которое было вызвано создавшимся отчаянным положением (таким оно казалось Клайду). Оставив пока этот вопрос в стороне, Джефсон продолжал: — Вы говорите, когда вы были с ней в лодке в тот последний день, с вами что-то случилось и вы, в сущности, не знали, что делали в тот момент, когда ударили ее?
— Да, сэр, это правда.
И Клайд снова попытался объяснить, каково было тогда его состояние.
— Хорошо, хорошо, я вам верю, — ответил Джефсон, как будто принимая за чистую монету все, что говорил Клайд, хотя в действительности не мог себе представить подобного состояния. — Но вы, конечно, понимаете, — заявил он, — что никакие присяжные, ввиду всех остальных обстоятельств, вам не поверят. Слишком много в этом деле такого, что требует объяснения, а при существующем положении мы не в силах все это как следует объяснить. Не знаю, как тут быть, — теперь он обращался к Белнепу. — Эти две шляпы, чемодан… разве что мы будем доказывать психическое расстройство или что-нибудь в этом роде. Я не совсем уверен, что это получится. Вы не знаете, у вас в семье не было когда-нибудь случаев сумасшествия? — прибавил он, снова обращаясь к Клайду.
— Нет, сэр, ничего такого мне неизвестно.
— У какого-нибудь дяди, двоюродного брата или дедушки не бывало никаких припадков или странностей?
— Нет, сэр, никогда ни о чем таком не слышал.
— И вашим богатым родственникам в Ликурге, надо полагать, не очень-то понравится, если я возьму и попробую доказать что-нибудь в этом роде?
— Боюсь, что они будут недовольны, сэр, — ответил Клайд, думая о Гилберте.
— Так… дайте сообразить… — сказал Джефсон после паузы. — Все это очень сложно. Но я не вижу другого сколько-нибудь верного пути.
Тут он обратился к Белнепу с вопросом, не считает ли тот приемлемой теорию самоубийства, поскольку письма Роберты указывают на склонность к меланхолии, которая легко могла привести к решению покончить с собой. Нельзя ли сказать, что, когда Роберта осталась с Клайдом на озере и стала просить его жениться на ней, а он отказался, она бросилась в воду? А он был настолько поражен и потрясен, что не попытался ее спасти.
— А как же с его собственной историей о том, что ветер сорвал с него шляпу, а он старался поймать ее и перевернул лодку? — возразил Белнеп таким тоном, словно Клайда здесь не было.
— Да, конечно, это тоже верно… А нельзя ли сказать, что он чувствовал моральную ответственность за состояние, которое заставило ее покончить с собой, и поэтому не хотел сказать правду о самоубийстве?
