– Вот как, – сказал Среда и в глазах у него зажегся огонек. – Игра на скрипке – прекрасная, просто замечательная афера. В своей самой чистой форме она рассчитана на двух напарников. В ней все строится на жадности и скупости, как, собственно, и в других мошенничествах. Честного человека
Увидев, что приближается официантка, Среда улыбнулся – широко и хищно.
– А, горячий шоколад! Его несет мне мой рождественский ангел! Скажите, милочка, не могли бы вы при случае принести мне еще вашего бесподобного хлеба?
Официантка – сколько же ей, подумал Тень, шестнадцать, семнадцать? – потупила взгляд и залилась пунцовым румянцем. Она трясущимися руками поставила на стол шоколад, прошла в конец зала к медленно вращающейся витрине с пирогами, остановилась и посмотрела на Среду. А потом прошмыгнула на кухню за хлебом.
– Ну так вот. Скрипку в футляре – естественно, старую и, может, слегка побитую – откладывают в сторону, а наш временно обедневший Абрахам отправляется на поиски бумажника. Все это время за договаривающимися сторонами следит шикарно одетый джентльмен, только что закончивший обедать. В этот самый момент он подходит к хозяину: не разрешат ли ему посмотреть скрипку, которую оставил уважаемый Абрахам?
Конечно разрешат. Хозяин протягивает скрипку, и джентльмен в шикарном костюме – назовем его Баррингтон – открывает рот от удивления, потом берет себя в руки, закрывает рот и с благоговением принимается рассматривать скрипку – точно его пустили в святая святых, чтобы посмотреть на мощи пророка. «Вот это да! – говорит он. – Это же – ведь это, видимо... – нет, не может быть – хотя да, так и есть – господи! Это невероятно!» Он показывает на клеймо мастера, полоску желтеющей бумажки внутри скрипки – но даже и без него, говорит Баррингтон, он все равно бы ее узнал по цвету лака, по резьбе, по форме.
Тут Баррингтон лезет в карман и предъявляет гравированную визитку, на которой написано, что он выдающийся торговец редкими и старинными музыкальными инструментами. «Так значит, это редкая скрипка?», – спрашивает хозяин. «Несомненно, – отвечает Баррингтон, продолжая с восторгом и благоговением рассматривать ее, – и если я не ошибаюсь, стоит она более ста тысяч долларов. Как торговец антиквариатом я бы сам отдал за этот шедевр пятьдесят – нет, семьдесят пять тысяч долларов, сразу, наличными. Я знаю человека с Западного побережья, который купит ее завтра не глядя, стоит только послать телеграмму, и заплатит столько, сколько я попрошу. – Тут Баррингтон смотрит на часы и лицо у него вытягивается. – Поезд... – говорит он. – Я сейчас опоздаю на поезд! Милостивый государь, когда владелец этого бесценного инструмента вернется, пожалуйста, передайте ему мою визитку, а мне, увы, нужно бежать!» На этом Баррингтон, прекрасно отдавая себе отчет в том, что времени у него вагон и ни на какой поезд он не опаздывает, откланивается и уходит.
Хозяин осматривает скрипку со смешанным чувством любопытства и жадности, и в мозгу его начинает зарождаться план. Время идет, а Абрахам все не возвращается. И вот под вечер он все-таки появляется в дверях, наш Абрахам, наш скрипач, потрепанный, но гордый, и в руках у него бумажник, бумажник, который знавал и лучшие дни, бумажник, в котором даже и в лучшие дни никогда не лежало больше сотни, и Абрахам достает из него деньги, чтобы заплатить за обед или проживание, и просит вернуть скрипку.
Хозяин кладет скрипку в лежащий на прилавке футляр, и Абрахам нежно прижимает ее к груди, словно мать – дитя. «Скажите, – говорит хозяин (гравированная визитка человека, готового заплатить за скрипку семьдесят пять тысяч долларов наличными, прожигает ему грудь через внутренний карман), – а сколько стоит скрипка вроде вашей? Моя племянница очень хочет играть на скрипке, а через неделю у нее как раз день рождения».
– Вы хотите, чтобы я продал скрипку? – говорит Абрахам. – Я ни за что ее не продам. Я уже двадцать лет на ней играю, я играл на ней во всех штатах Америки и играю до сих пор. Сказать по правде, она стоила мне целых пятьсот долларов.
Хозяин сдерживает улыбку: «Пятьсот долларов? А что если я прямо здесь и сейчас дам за нее тысячу?»
