Алекс знал по меньшей мере одну из моих жен, но почему-то упорно продолжает держать меня за гомосексуалиста. На людях. Я никогда особенно не возражаю, после выхода моей книги «Это я — Эдичка» многие в мировом русском комьюнити считают меня гомосексуалистом. Однажды, я был как раз в обществе Алекса в тот вечер, мне пришлось дать по морде наглецу, подошедшему к нашему столику, назвавшему меня грязным педерастом. В русском ресторане в Бруклине. Я сам шучу по поводу своего «гомосексуализма» направо-налево. Но не Алексу, по секрету рассказавшему мне как-то, как его еще пятнадцатилетним мальчиком совратил отец-настоятель в русском монастыре, меня на эту тему подъебывать.
— Ты что такой агрессивный сегодня?
Он оправдался:
— Ой, Лимон, какой же ты обидчивый. Я же тебя люблю, Лимон! Я твой брат. Ты помнишь, ты сам сказал мне после смерти Володи: «Хочешь, Алекс, я заменю тебе Володю?»
— Хитрый ты, Алекс… — сказал я. — Все помнишь, что тебе выгодно.
— А ты думал… — усмехнулся он. — Эх, Лимон, друг ты мой… — Опять дотянувшись до меня с трона, он больно шлепнул меня по плечу: — Рад тебя видеть! Думал, не придешь. Все, все от меня отвернулись! Трудности у меня, денег временно нет, галерейщика нет, вот и дела хуевые пока… Но я вылезу! Я вылезу и всем им, сукам, покажу!
Я подумал, что человек он сильный, хотя и не очень разумный. Вылезет, наверное.
— Эй! — крикнул грубиян Шалве. — Посмотри там в холодильнике, осталось ли еще выпить.
Грузин молча встал и пошел к холодильнику. Заглянул:
— Только одна банка пива, Алекс.
— Сходи за пивом, раз не хочешь ебаться с Лимоном, — ласково сказал Алекс и, вынув из бумажника двадцать долларов, дал их грузину.
По этим-то двадцати долларам, как-то несвойственно бережно переданным Алексом Шалве, я и понял, что положение его действительно очень серьезное. Обычно двадцатидолларовых бумажек в бумажнике Алекса просто не было. Только сотенные. Сдачу с сотенных Алекс всегда бестолково заталкивал в джинсы, и когда в следующий раз расплачивался, вынимал опять сотенную. Это был его особый, русско-кавалерийский шик.
— Я расшиваюсь, — доверительно объявил мне Алекс. — Ничего крепче пива мне нельзя.
— Я бы на твоем месте и пива не пил, — заметил я неодобрительно.
— Пошел на хуй, Лимон, не учи меня.
— Распустился ты, — сказал я. — Ругаешься как извозчик. Разве главе космогенической школы подобает так ругаться?
Следует сказать, что Алекс действительно объявил себя однажды главой космогенической школы в живописи. Я думаю, и сам Алекс не знал, что это такое, но стать главой школы ему было необходимо, он считал, что это респектабельно.
— Научили тебя во Франции… — разочарованно-презрительно протянул Алекс. — Интеллигентным стал… Точно, — сказал он, обращаясь уже к Элиз. — Там все такие, как Лимон, любят попиздеть… Потому я и сбежал оттуда.
Самого Алекса упрекнуть в интеллигентности трудно. За десять лет жизни во Франции Алекс едва научился лепетать по-французски, и я его за это подсознательно презирал, справедливо считая человеком ограниченным и нелюбопытным, хотя и талантливым. Но талант должен развиваться, а какое развитие, если Алекс не читает, с новыми людьми не встречается, а только механически производит свои картины, сидя взаперти, окруженный казаками и другой русскоговорящей челядью.
По лестнице, громко гогоча, спустился казак, а за ним, пьяно улыбаясь, спустилась голая ниже пояса Леля, держа в руках свои мокрые штаны. Она была без трусов и, спускаясь, поглаживала светлый треугольник волос в месте схождения ног.
— Ты почему, сука, голожопая? — засмеялся Алекс. — Почему она без штанов? — обратился он к казаку.
— Не хочет мой халат одевать. Говорит, что халат воняет и слишком большой для нее… — прохохотал казак, содрогаясь могучей грудью.
— А что, я тебе не нравлюсь такая?.. — криво усмехнулась Леля и, подтянув мышцы ягодиц, прошлась мимо стола, за которым мы сидели.
— Вот мы сейчас тебя выебем, пизда, тогда доходишься! — с видимым отвращением пригрозил Алекс.
Леля, хотя и миниатюрная, сложена очень пропорционально, и если не смотреть на ее пьяную физиономию (всегда, когда она сильно напивается, кончик носа у нее краснеет и лоснится), эстетически представляет из себя совсем не неприятное зрелище. Леля продефилировала мимо нас и села на свое прежнее место, но затем пересела вдруг на место отсутствующего грузина и, обнаружив, что в его темного стекла бокале есть вино, выпила его залпом.
— Еще выпить хочу… — объявила она капризно — Дайте выпить!
— Сейчас Шалва принесет, — успокаивающе сообщила Элиз подруге. — Подожди.
К ногам Лели подошел вдруг доселе мирно спавший в одном из углов жирный бульдог Алекса и, заинтересованно обнюхав ее ноги, встал на задние лапы, а передние положил на стул и потянулся морщинистым свиным носом к ее пизде.
— Фу, дурак! — взвизгнула Леля.
— Выеби, выеби ее, Фунт! — обрадовался Алекс. — Покажи ей, засунь ей шершавого в шахну!..
Все мы, включая Элиз, обрадовались неожиданному развлечению и стали заинтересованно наблюдать за Лелей и Фунтом.
