Мы попрощались с ребятами. Ребята — каждый — криво улыбнулись. У Жигулина уже была какая-то новая идея по поводу того, как с наибольшей пользой провести остаток ночи, и они тоже покинули «Эксцесс», устремившись к своему «конвертабл». Маленький Эдвард, выпивший еще пару скотчей, — платил уже Ричард — скользнул по нам с Эвелин пьяными глазами, покачал головой и расхохотался.
«Дурак, — подумал я снисходительно. — Я еду туда, где есть полпаунда кокаина, мескалин, четыреста квайлюдов, трава… и пизда. А ты, маленький Эдвард, куда едешь ты?»
В «бьюике» Эвелин дала мне еще один квайлюд.
Она жила теперь в Бруклине. До этого она жила в Манхэттане, но теперь она купила «бьюик» и живет в Бруклине.
— Это недалеко, — сказала она заискивающе.
— Не имеет значения, — заверил ее я.
После всех квайлюдов и чего там еще того, что она принимала в себя в туалете, ее слегка пошатывало, и она стала шепелявить. Но сев за руль, повела машину резко и уверенно.
Через пятнадцать минут мы уже были в тихом провинциальном городке, вдалеке от новой волны, эксцессов и Билли Идола.
В квартире (путь туда был обычный: заплывший от множества слоев краски холл, две несвежие пальмы, колонны, элевейтор с якобы сделанными из нержавеющей стали дверьми, три крепких с бронзовыми язычками замка) она плюхнулась на кровать, перевернулась на спину и выдохнула облегченно: «Уф-ф!» Я подошел и как мог нежно поцеловал ее, склонившись над нею. Закрыв при этом глаза. Я знаю, что молодых женщин следует целовать страстно, женщин же ее возраста следует целовать нежно, жалея их за их усталость.
— Понюхаем? — предложила она. — Я нуждаюсь в энергии.
Разумеется, я согласился. Сколько себя помню, я не отказывался от драгс никогда.
Кокаин у нее был действительно розовый — самый лучший, какой только существует. Она взяла кусок из стеклянной банки (в таких хранят сахар, или соль, или зародыши в формалине) и бритвочкой в черепаховой оправе быстро и ловко стала рассекать кусок на черном зеркале эпохи, по-моему, арт-нуво. Или, может, это копченое зеркало было подделкой, ибо как может такое зеркало прожить 50-60 лет?
— В обычном кокаине в два раза меньше чистого кока, чем в этом, — сообщила мне Эвелин, продолжая рассекать розовый кусок.
Я кивнул согласно. Химические формулы меня не интересовали, также как и процентные соотношения. Нужна была энергия, значит, следовало рассечь кокаин и нюхать его. Но она была профессионалом, ей хотелось поговорить о своей профессии.
Она передала черное зеркало мне. Я втянул линию одной ноздрей и линию другой.
— Как было в тюрьме? — спросил я, передавая зеркало ей. Спросил о профессии.
— Гнусно и скучно, — ответила она коротко и втянула только одну линию, половину одной ноздрей и половину другой.
На лице ее появилось выражение довольства. Она легла на спину и стала смотреть в потолок с тем же довольным выражением лица. За все ее щедро раскидываемые передо мной дары (пластиковый мешочек, набитый квайлюдами, она положила на ночной столик у кровати) следовало ее выебать. Но выебать так, свежим после кокаина, или покурить? Я с сомнением, осторожно, покосился на нее. Нет, все еще замшевый костюм, истертый и старый, а не желаемая пизда, лежал на спине.
— Ты говорила, что у тебя есть трава?
— Да-да, есть, — согласилась она.
Только тень неудовольствия смутно скользнула по ее лицу. Она встала с кровати и принесла железную коробку и большое кухонное сито. Вывалила содержимое коробки в сито. Я поглядел в сито. Травы хватило бы и на месяц.
— Сенсимиллия, — констатировала она равнодушно, называя сорт травы.
«Живут же люди!» — подумал я с завистью.
— В Париже такую траву найти трудно, — пожаловался я. — С травой вообще плохо. Гашиш.
— Ливанский? — спросила она.
— Ливанский и афганистанский, — подтвердил я.
— А какие цены на кокаин? — поинтересовалась она, скручивая для меня джойнт.
— От 500 до 700 франков за грамм.
— Ну почти такие же, как здесь, — удовлетворенно заметила она и выдала мне джойнт, а сама достала из мешочка квайлюд и откатилась в угол кровати.
Покурив, и покурив спешно, ибо замечал на себе ее нетерпеливые взгляды, недаром она проглотила столько квайлюдов и только осторожно коснулась кокаина, чтобы, не дай Бог, не вывести себя из квайлюдного чувственного тумана, я протянул к ней руку. Она даже задрожала, когда я сунул руку ей под юбку и погладил ее голый живот, так долго ждала, бедняжка… Когда после десятка минут всевозможных развлечений без члена я наконец медленно (с ней следовало делать это медленно) ввел в нее свой член, она захрипела от радости, и руки и ноги ее одновременно дернулись в сладкой конвульсии. Дернулись и на мгновение застыли. Дело было сделано, хуй был в ней, губы ее пола и волосы ее пола крепко обнимали и обвивались вокруг члена мужчины.
«Опять эта сладкая наполненность, — наверное, думала она. — Опять во мне самец. И значит, я жива. И следовательно, я опять женщина, и опять молода. Во мне мужчина, и это доказательство».
