– Прости, в прошлый раз на выставке в Доме художника я наговорила разной ерунды… Просто не хотела, чтобы ты наделал глупостей, – позвонил Борису и не выложил ему то, что выложил мне. Про какие-то там записи. Ладно… Сейчас все это не имеет значения. Ты ведь не сердишься? Правда?
– Сердиться я не умею.
– И молодец. Ты же знаешь, что я всегда на твоей стороне. Так вот, я еще раз намекнула Борису, что он может сделать доброе дело. Ну, помочь тебе. А Борюсик всегда любил добрые дела. Он ответил в том смысле, что жизнь коротка, а столько добрых дел еще остается не сделанными. Он очень сентиментальный человек. Золотое сердце. Он ничего конкретного не обещал, но… Короче, я дала ему твой телефон. Жди, в течении дня Боря может позвонить.
Джон едва успел поблагодарить Лику, как телефон снова ожил, – Борис не заставил себя ждать. Голос был начальственный, спокойный. Он сказал, что Лика просила как-то помочь, решить весьма деликатный вопрос, Борис постарается что-то сделать, конечно, если это в его силах. Потому что люди должны помогать друг другу и вообще оставаться людьми в самых тяжелых ситуациях… Видимо, он любил высокопарный вздор, в который сам не верил, но собеседникам такие речи нравились. Он спросил номер колонии, ее адрес, имя умершего заключенного, его номер. И еще, что было при нем из личных вещей.
– Ничего ценного, – ответил Джон. – Часы наручные. В тюрьме их отобрали, а в колонии назад вернули. Там можно с часами ходить. Они недорогие, но я хотел бы сохранить их на память. Еще бумажник, серебряная монетка, старый доллар, которую он носил как талисман. Носильные вещи мне не нужны. Только эти часы и бумажник с монеткой.
– Я точно не обещаю, – сказал Борис. – Но все-таки попробую… Кажется, я все записал правильно. Кстати, Лика говорила у вас там какая-то интересная запись. Я такие вещи не собираю. Но любопытно будет послушать. Совсем из головы вылетело, что это за разговор такой. Вы вот что сделайте. Перепишите все на диск. И отвезите по адресу… Мой референт позвонит и продиктует адрес. И постарайтесь, чтобы копии разговора нигде не сохранились. Не люблю, когда чужие люди слушают мою болтовню.
Джон встал возле окна и стал смотреть на машины во дворе. Вот та самая, что ездила за ним в прошлый раз. Возможно, есть и другая. Все зависит от того, кто именно и какими силами ведет наблюдение. Похоже, это полицейские, они всегда действуют просто, прямолинейно и не боятся себя обнаружить. Джон подумал, что надо съезжать отсюда и больше не возвращаться, поселиться в той крошечной квартирке возле трех вокзалов, о которой никто не знает. Ладно… Еще пару дней – и он переедет.
Весь следующий день Джон болтался на таможне, оформляя отправку контейнера с вещами в Америку. Дело оказалось непростым, особенно для новичка, – на вывоз книг, коллекции африканских масок и четырех картин одного московского художника, купленных пару лет назад в частной галерее, потребовалось разрешение министерства культуры, будто эти маски и картины современного художника, не избалованного ни славой, ни деньгами, – национальное достояние, и судьбу любительских картин обязаны решать важные государственные мужи. Следующий день Джон снова хлопотал о контейнере и освободился только под вечер.
Он возвращался на машине домой, когда позвонил незнакомый мужчина, представился референтом Бориса Ивановича и сказал, что есть новости: сегодня тело брата и его личные вещи перевезли из Владимирской области в Москву. Референт продиктовал адрес морга, телефон и фамилию человека, к которому можно обратиться, – некий Максим Постников. Если потребуется кремация тела, он все устроит в лучшем виде. Джон остановил машину, набрал номер морга, услышав густой бас Постникова, спросил можно приехать сегодня.
– У меня рабочий день заканчивается через час, – сказал Постников. – Ну, ладно, подожду. Приезжайте. Заходите со служебного входа, сзади. Подниметесь на крыльцо, толкнете железную дверь, она будет открыта. Прямо по коридору. А там лестница в подвал.
Некоторое время Джон колесил по улицам, беспорядочно меняя направление движения и старался понять, есть ли за ним слежка. Кажется, сегодня менты взяли выходной. Еще через час он оставил машину в сквере, позади морга, старого здания из потемневшего кирпича с двускатной железной крышей. Поднялся на крыльцо, и вошел и, не встретив внутри ни души. Прошагал ярко освещенным пустым коридором до конца, повернул и спустился вниз по лестнице. Здесь царил полумрак, в нос ударял дух формалина.
Постников занимал отдельный кабинет без таблички. Это был дюжий небритый мужик в черном свитере и синем рабочем халате поверх него, от него попахивало свежим перегаром, но голос и походка оставались твердыми. Он отложил вчерашнюю газету, махнул рукой на стул у стены, мол, садись, сам залез в стенной шкаф и вытащил большой сверток в темной оберточной бумаге, перехваченный шпагатом, положил его на письменный стол. Из кармана халата выудил накладную и фиолетовый карандаш, показал, где надо расписаться.
