– Не думаю. Он как тот хлебопашец Среднего Запада, который узрел Бога и упал замертво от одной лишь искры святости. Не спрашивайте меня, какой во всем этом смысл, я сам не понимаю.
– Не волнуйтесь, смысла нет. Есть пот, которым я из-за вас уже весь облился. «Искра святости»? Одно чудо я забираю. Старый ублюдок знает, как продавать газеты.
– Только зачем вы позвали меня обратно? Голиаф растет, а не уменьшается.
– Прислушайтесь к себе. Вы разговариваете, как пресс-агент Папы Римского. Вы слишком близко подошли к этой истории, слишком увлеклись. Так иногда бывает между врачом и пациентом, с репортерами «Горна» тоже случается. Мне нужна объективная пара глаз. И потом, вы отправляетесь в Вашингтон писать о мистере Гранте, первом всенародно выдранном президенте. Вы хотели показать характер, я несу вам эту возможность на блюдечке.
– Я поеду в Чикаго, а не в Вашингтон.
– Правда? А я и не знал! – воскликнул Зипмайстер.
– Нужно кое-что проверить.
– Что? Вождя?
– Одну догадку.
– Ах, догадку. Отлично, вперед. Забудьте про Вашингтон. Что с вами, Рак? Съели несвежих устриц? Они давят вам на ствол мозга?
– Я кое-что разнюхал в сиракьюсском банке «Коллендейл». Чурба Ньюэлл отправил в Чикаго тысячу долларов.
– Чурба Ньюэлл? Я таких не знаю.
– Хозяин той фермы в Кардиффе.
– Где выращивают исполинов? А, тот самый Чурба Ньюэлл. Точно. Провал в памяти, прошу прощения.
– Но почему, Зипмайстер? Объясните мне почему.
– Что – почему?
– Почему деньги в Чикаго? Я думал, этот человек никогда и слыхом не слыхал ни о каком Чикаго. И старый колодец?
– Что – колодец?
– Странно все это пахнет.
– Что странно пахнет? Банк, деньги, колодец фермера Говняшки или Чикаго?
– Кардиффский исполин.
– Хватит, приплыли. Это уже было, Рак. Это как ваши сопли над геттисбергской вдовой. Если вы намекаете, что «Горн» займется хоть чем-нибудь способным хоть как-нибудь взбаламутить этих ненормальных, можете не продолжать. Оставьте Голиафа в покое. Пусть продает мою газету. Пусть оправдывает, лечит, кормит бедняков дармовыми глупостями, пихает им в жопы флаги, раз ему так хочется. Если исполину приспичило заняться общественным благом, у нас нигде не слипнется. И потом, я понял так, что вы обратились в его веру. «Молчаливый вождь», не забыли? Длинная струя в засуху? К черту Чикаго.
– Все дело в выражении лица. У меня такого никогда не было. У вас такого никогда не было. Хотел бы я знать за всю мировую историю у кого-нибудь такое бывало?
– Вы думаете, есть хотя бы муравьиный шанс, что это афера?
– Я думаю, каменный человек – это ископаемый ангел из Книги Бытия.
– Господи, вы всерьез, что ли? Только не надо философствовать у меня в кабинете. Мы не «Геральд» и не «Таймс». У нашей газеты свои стандарты. Если вы так повелись На Дядьку Цемента, то к чему вендетта? Зачем срать на собственного Иисуса?
– Затем, что мой Дядька Цемент не дает мне покоя. Я больше ничего не могу объяснить. Отпустите меня в Чикаго.
Джон Зипмайстер подтянул колени к груди, обхватил их руками и принялся раскачиваться взад-вперед. «ГОРН» ГРОМИТ ЭРЗАЦ-КОЛОССА! ГОЛИАФА В ПЫЛЬ!
– Ладно, лезьте на свой бобовый стебель, – сказал Зипмайстер. – Может, вам и повезет: ощиплете золотую гусыню, а заодно испечете и оттрахаете.
У Барнаби завязался узлом желудок. Ноздри не пропускали воздух. По спине проползла струйка пота.
– Дать вам воды или еще чего? – спросил Зипмайстер. – Вы бледный, как древняя жопа моего папаши.
Выставка в Сиракьюсе стала настоящей золотой жилой. Удача усмирила тоску. Демоны Джорджа Халла разбежались, когда цифра банковского счета добралась до сорока тысяч. Люди радовались вслух, что вернулся их старый Джордж.
Новый Джордж возносился на мощных крыльях. Но оптимизм оказался преждевременным; метаморфоза неожиданно свернулась. Письмо от Чурбы пригнало назад грозовые тучи.
Пока на втором этаже семейный врач Халлов, доктор медицины Седрик Ларчмонт, осматривал Анжелику, Джордж перечитывал Чурбины каракули. «Нельзя было оставлять этого кретина одного, – повторял он про себя – Вдохновенный идиот – лучший друг хаоса».
