Американский психопат полностью

Бетани ждет на улице, пока я блюю в туалете непереваренным кальмаром, который уже не такой ярко-красный, каким был у меня на тарелке. Я выхожу на улицу, надеваю темные очки Wayfarers. Я жую мятную жвачку Cert и тихонечко напеваю себе под нос. Целую Бетани в щеку и говорю:

– Прости, что долго. Надо было позвонить моему адвокату.

– Да? – Она изображает участие… тупая сука.

– Один мой друг, – я пожимаю плечами, – Бобби Чамберс, сейчас в тюрьме. Его друзья… ну, в основном только я… ищут ему хорошего адвоката. – Я опять пожимаю плечами и резво меняю тему: – Послушай.

– Что? – Она улыбается.

– Уже поздно, я не хочу возвращаться в офис, – говорю я, глядя на Rolex; солнечный свет отражается от циферблата и бьет Бетани в глаза, на мгновение ослепляя ее. – Может, поедем ко мне?

– Что? – Она смеется.

– Может, поедем ко мне? – повторяю я.

– Патрик, – она призывно смеется, – ты серьезно?

– У меня там бутылка «Пуильи-Фюсс», охлажденного, ну так как? – Я поднимаю бровь.

– Слушай, такое могло бы сработать в Гарварде, но… – Она снова смеется и продолжает: – Теперь я старше и… – Она вдруг умолкает.

– И… что? – спрашиваю я.

– Не надо мне было пить, – говорит она.

Мы идем по улице. Жара такая, что трудно дышать. Градусов сто, не меньше. Уже не день, но еще не ночь. Небо кажется желтым. На углу Дуан и Гринвич я подаю нищему доллар, исключительно ради того, чтобы произвести на нее впечатление.

– Давай поедем ко мне. – Я чуть ли не хнычу. – Ну давай.

– Не могу, – говорит она. – У меня в офисе сломался кондиционер, но я все равно не могу. Я бы с удовольствием, но не могу.

– Да ладно тебе, поедем. – Я хватаю ее за плечи и добродушно сжимаю.

– Патрик, мне нужно вернуться в офис, – стонет она, слабо протестуя.

– Но ты там спечешься, – говорю я.

– У меня нет выбора.

– Поехали. – Я пытаюсь ее соблазнить. – Хочу тебе показать серебряный чайный сервиз Durgin Gorham сороковых годов.

– Я не могу, – смеется она и надевает темные очки.

– Бетани, – говорю я с нажимом.

– Слушай, – говорит она, смягчаясь, – я куплю тебе батончик Dove. В качестве компенсации.

– Какой кошмар, ты меня напугала. Знаешь, сколько граммов жира и натрия содержится только в шоколадной глазури? – Я изображаю притворный ужас.

– Да ладно тебе, – говорит она, – об этом тебе нечего беспокоиться.

– Нет, да ладно тебе. – Я прохожу чуть вперед, чтобы она не заметила моего агрессивного настроя. – Давай забежим ко мне, чего-нибудь выпьем, а потом сходим в «Дорсию», и я повидаюсь с Робертом, хорошо? – Я оборачиваюсь к ней и продолжаю идти, но пятясь спиной вперед. – Пожалуйста.

– Патрик, – говорит она, – ты так просишь…

– Я очень хочу показать тебе этот чайный сервиз Durgin Gorham. – Я умолкаю. – Пожалуйста. – Я опять умолкаю. – Я за него заплатил три с половиной тысячи.

Она останавливается, потому что останавливаюсь я, смотрит себе под ноги, а когда поднимает голову, я вижу, что лицо у нее все покрыто испариной – тонкой пленкой влаги. Ей жарко. Она вздыхает и улыбается своим мыслям. Смотрит на часы.

– Ну? – говорю я.

– Если мы пойдем к тебе… – начинает она.

– Да-а-а, – говорю я, растягивая слово.

– Если мы пойдем к тебе, мне надо сперва позвонить.

– Нет, – говорю я твердо и машу рукой, подзывая такси. – Позвонишь от меня.

– Патрик, – возражает она, – вот же здесь телефон.

– Поехали, – говорю я. – Вот такси.

В такси, по дороге ко мне домой, она говорит:

– Не надо мне было пить то вино.

– Ты что, пьяная?

– Нет, – говорит она, обмахиваясь программкой «Отверженных», которую кто-то забыл на заднем сиденье. Кондиционера в этом такси нет, и, хотя оба окна открыты, она продолжает обмахиваться. – Просто слегка… подшофе.

Мы оба смеемся, просто так – без всякой причины, она прижимается ко мне, а потом соображает, что делает что-то не так, и отстраняется.

– У тебя есть консьерж в доме, да? – с подозрением спрашивает она.

– Да. – Я улыбаюсь. Меня возбуждает, что она опасается некой мнимой опасности, но даже не подозревает, что ее ждет.

У меня дома. Она проходит в гостиную, одобрительно кивает и говорит:

– Очень мило, мистер Бэйтмен, очень мило.

Я запираю дверь на все замки, проверяю, что она заперта надежно, потом иду к бару и наливаю себе «J&B». Бетани проводит рукой по музыкальному автомату Wurlitzer. Я начинаю тихонько рычать себе под нос; у меня так дрожат руки, что я решаю не класть в стакан льда. Я захожу в гостиную и встаю за спиной Бетани, изучающей картину Дэвида Оники, – она висит у меня над камином. Она наклоняет голову набок, пристально глядя на картину, потом вдруг хихикает, оборачивается ко мне с озадаченным видом, снова смотрит на картину и смеется. Я не спрашиваю почему: меня это не волнует. Я выпиваю стакан одним глотком и иду к комоду из светлого дуба, где у меня лежит новенький пневматический молоток, прикупленный на прошлой неделе в хозяйственном рядом с моим офисом на Уолл-стрит. Я надеваю пару резиновых черных перчаток и проверяю, заряжен ли молоток гвоздями.

– Патрик? – говорит Бетани, продолжая хихикать.

– Да? – говорю и добавляю: – Милая.