– Утро уже красное, солнышко спряталось за тучи, а ты все спишь, вставай девица-красавица, свет ясный, свадьба наступила, прилетела из-за морей и гор, за тобой ласточка наша.
– Фиса, какая свадьба, прошло уже, даже приданое уже… подожди, а что, сегодня?
– Платье твое уже готово, ждет тебя, а сейчас умываться, смыть грехи, чтобы перед мужем чистой встать, в глаза ему посмотреть, слова клятвенные сказать.
Я мрачно посмотрела на нее, еще и клятва, только этого мне не хватало.
– Кровью клясться придется?
Она вдруг стала очень серьезной, поправила платок на голове и торжественно сложила руки на животе.
– А ты девица, не шути клятвой-то, не шутят этим, на всю жизнь клятва…
– Тогда ненадолго.
И что случилось за ночь? Такое вчера романтичное настроение было, вся готова любить, а проснулась как мегера, даже Фиса не выдержала:
– Ты девонька характер-то спрячь, сама согласие дала, все бумажки подписала, теперь лицо белое от мужа не вороти, достойна будь.
Я только вздохнула, ну подписала, ну согласие дала. Уже в бассейне я поняла, это страх во мне за ночь собрался. Один раз я уже была замужем, есть что вспомнить. Как бы театрально не выглядела свадьба, с танцами и букетами, я к ней отнеслась неожиданно серьезно. Поцелуй, он заставляет меня посмотреть на все действо несколько иначе.
Вито принес поднос с едой и сказал, что по закону я до самого ритуала не должна выходить из комнаты. Безропотно позавтракав, я скромно села на постели в ожидании процедуры надевания свадебного платья. Фиса героически молчала. Что-то изменилось в наших отношениях после моего вчерашнего демарша, когда я так жестко заявила, это наше дело, мужа и жены. Она как бы от меня отдалилась, и мне не хочется думать, что это демонстрация, а признание моего личного права вести себя так, как я посчитаю нужным.
– Фиса, ты прости меня, но мне нужно было Амиру…
– Ты права, девонька, так все и должно быть, проснулось твое истинное женское, камешки распались, душа твоя в окошечко и выглянула. И она с мужем твоим говорила, показала ему дороженьку к сердцу твоему.
И опять я удивилась, какой такой путь, шею что подставила, кровь свою предложила? Фиса поняла мое удивление и таинственно ответила:
– Как он тебя поймет, такова и дорожка будет.
Неожиданно улыбнулась, даже глаза опустила и громко зашептала:
– А тело твое горячее он устами своими уже …
– Что?! Какое такое тело? О чем ты говоришь? Он только меня поцеловал…Фиса!
Она быстро взглянула на меня, опять опустила глаза и изобразила на лице такое умиление, что я задохнулась от возмущения:
– Говори, что на самом деле делали со мной!
– Голубка моя сизокрылая, спасали тебя, как могли, так и спасали.
– Фиса!
– Только его ты и допустила к себе, к боли своей, прижалась к нему сама, он тебя губами коснулся, да и почувствовал кожу твою нежную, губами почувствовал, ощутил боль твою, куда ни коснется, так все и чувствует.
– И где… касался?
– Дак милочка, куда смог губами своими горячими дотянуться, там и касался, а ты сама тело свое белое губам-то и подставляла, тянулась к нему, да и поцеловала.
– Я?!
Фиса смотрела на меня и радовалась, вот и спелись голубки, почти сеновал, раз поцелуи, то совсем хорошо, потому как уже по документу жена официальная. Вот почему Амир так себя вел, когда я спрашивала, кто же меня целовал, голову опустил, сразу ответил, прикрыл меня перед собой. Сама приставала, а потом стала выяснять, парню … ну, с ним правильно получилось. Я закрыла лицо руками, спряталась от веселого взгляда Фисы. Она подошла ко мне и погладила по волосам.
– Ирод он, суть его звериная… только девонька, раз судьба тебя к нему послала законы их новыми буковками написать, и тебе новые слова на своем пути записывать… прими, ласточка, яблонька белая, в тебе столько любви скопилось, ему она нужна, она спасение для него, любовь твоя. А он сам не знает, что любовь в нем уже самом живет, рвется, да тропиночки пока не знает. И тяжело ему пока, суть-то рвет его на кусочки, он боль душевную свою тебе не покажет, не умеет, как сделать, чтобы ты глаз свой ласковый на него обратила.
Неожиданно поцеловала меня в макушку и тихо сказала:
– А тело твое горячее, кожу бархатную он уже почувствовал, стремиться к ней будет, и суть его зверская отступит, ты верь в это девонька, верь.
Я мотала головой, вот так, взяла и поцеловала чужого мужика, смотрела, выгадывала достоинства и недостатки, а когда плохо стало, так и поцеловала.
– Фиса, я, что, оба раза сама и целовалась?
– Ласточка моя, ирод-то сразу, как тебе плохо стало, губ твоих коснулся, надеялся, получится как в первый-то раз, а ты никак, холодная как ледышка, только уже когда он надежду совсем потерял, вдруг и шевельнулась, позволила пламя сердца его себе излить.
Она опять провела ладошкой по моей голове и легко засмеялась:
– Любовь, она разные дорожки находит, ему такую показала, он теперь уже тебя только видеть и будет, уста момент первый навечно запомнили.
