Я немного даже позавидовал: Альстир, которого ранешний я понимал только как зачинщика бесконечных шуточек над маленьким мной, взаправду вырос, возмужал и уже мог выполнить даже очень важное поручение. Впрочем, таков был и я сам, даром что на несколько недолгих зим моложе.
Подошел Снорри Ульварссон: ему, как мне показалось, наскучило стоять в стороне и терпеливо ждать, пока все попрощаются как следует и скажут то, что собирались или даже что нет. «Будет торопить» - подумал я, но ошибся.
- Прощайся, Амлет, прощайся, как следует! - неожиданно посоветовал великий скальд. - В другой раз увидитесь нескоро, не ранее, чем через три годовых колеса!
Это мне было хорошо известно: я ведь поступал не просто на обучение, а в неразделимые ученики!
Такого рода ученичество не внове не только в городах и хуторах Ледяного Острова, но и на всей Полуночи. Три оборота Колеса, или, попросту три года, наставник заменяет ученику отца, мать, всех иных друзей и родичей: это нужно для того, чтобы новоявленный ремесленник овладел делом всей своей жизни самым настоящим образом, не отвлекаясь ни на что, лежащее за пределами чудесного нового мира.
В моем — и скальда — случае была и еще одна причина, как бы не перевешивающая все прочие.
- Самая суть, Амлет, - скальд почти всегда смотрел мне в глаза, когда говорил о важном, но сейчас он даже смотрел как-то по особенному. - Суть скальда, то, чем ты поешь Песнь, если не считать глотки и рта. То, без чего гальдур будет разреженным, а волшебство — зряшным. Все три года нам нужно будет растить ее, Самую Суть, и ничего не должно мешать: ни старые привязанности, ни позабытые враги, ни даже заботливые родичи... Иначе может получиться не то и не так.
Даже мне, с моим невеликим опытом, в тот миг стало ясно: Снорри темнит. Слишком много тумана напустил скальд, по делу выражающийся четко и коротко. К тому же, и Хетьяр...
- Заврался старик, - подтвердил мои подозрения дух-покровитель. - Или, по крайней мере, не очень хорошо понимает, о чем говорит.
Мы общались между собой, Строитель оставался незримым, я говорил с ним мысленно: не надо никому, даже родичам и наставнику, знать, о чем мы, то наше дело.
- Эта штука называется словом «ядро», да и то, скорее, в силу традиции, - Хетьяр сделался ироничен, как и всегда, когда опровергал устаревшие, по его словам, ученые воззрения. - Потому, что никакого ядра, на самом деле, нет, это как бы целый комплекс... - и, разглядев мой слегка осоловелый взгляд, уточнил: - ну, то есть, сочетание. Сочетание всего подряд: органов живых и эфирных, каналов между ними, просто искр волшебства, засевших даже в костях и коже. Ядром его назвали еще по причине неполного понимания, да так и оставили, потому, что удобно.
- Ты, Хетьяр, говоришь сейчас еще длиннее и непонятнее, чем Снорри, - я всегда старался вернуть духу-покровителю подпущенные шпильки, не преминул сделать этого и сейчас. - В его словах я хотя бы уловил некое зерно...
- В общем, никакие три года для его формирования не нужны, - Хетьяр говорил уже серьезно. - Запрет на общение с родней — тоже ерунда полная, но, если старику так будет спокойнее, пусть его.
На том и решили: с великим скальдом отправляемся, три года слушаемся, родне даем от нас отдохнуть.
Наконец, все наобнимались вдосталь. Мать, кажется, не отказалась бы и всплакнуть, но помешала репутация самой суровой и властной женщины по эту сторону долины Скагкьякери: такие не плачут на людях даже в минуту тяжкой скорби, не то, что перед недолгим расставанием с даже не единственным сыном!
Скальд окончательно вышел вперед, и, развернувшись, поманил меня за собой, я и пошел. Все прочие отвернулись: волшебные дела не любят лишних свидетелей, вот и на нас уходящих предпочли не смотреть.
Обернулись, да и пошли прочь из города — скальд предупреждал уже, что ступить на песенную тропу тем сложнее, чем больше людей вокруг ходит и дышит, сгущая и разрежая, тем самым, гальдур.
- Идем до той горы, - бросил через плечо, не оборачиваясь, Снорри Ульварссон. Предполагалось, конечно, что я услышу, пойму и последую, разъяснять же Белый Лис посчитал излишним.
Я вообще заметил, что после того, как я признал его прилюдно Наставником, старый скальд стал себя вести со мной строже, суше и как-то даже пренебрежительно. Оно было понятно: учитель всегда стоит выше ученика, но некрупный червь обиды сердце, все же, глодал.
Шли то ли долго, то ли нет. Мне не приходилось раньше идти в эту гору под грузом, своим и другого человека: я нес обе, наши со скальдом, сумки. Сам Белый Лис опирался на крепкий дорожный посох, и из вещей тяжелых был обременен только плотным поясом, в который самолично зашил золотые франкские монеты — плату, отданную отцом за мое обучение вместо собранного фундом фунда, ведь так выходило меньше по весу и лучше по цене. Еще, конечно, висели у скальда меч у пояса да щит на спине, но кто из свободных мужей полуночи посчитает честную сталь и крепкую доску за тяжкую ношу?
