– Это Угрюм, – сказал Нэйтан, присев перед любовником на корточки. – Твой кошак. Этого монстра мы подобрали полтора года назад, когда возвращались домой по Парк-Авеню. Он был котенком, облезлым и худющим, сидел в коробке из-под стиральных порошков. У меня аллергия на шерсть, но ты так упрашивал взять его, что я не смог отказать. Первые полгода своей жизни у нас эта тварь портила мои вещи и обувь, ссала в мои тапочки и таскала мою еду. Зато тебя Угрюм обожает. Ты назвал его Угрюмом, потому что когда мы принесли его домой, ты сказал, что выражение его морды такое же мрачное и «неразговорчивое», как обычно у меня.
В руку Крису ткнулся мокрый кошачий нос, и парень невольно улыбнулся – у питомца действительно была сплющенная, будто вечно чем-то недовольная мордочка. Из-за того, что глаза были посажены очень глубоко, эффект только усиливался. Прежде, чем Бэлл успел подумать, с губ само собой сорвалось ласковое:
– Привет, Рюшик, – руки сами потянулись погладить наглого пушистого монстра.
Нэйтан дернул уголком губ в намеке на улыбку, услышав, как Крис привычно позвал кота. Он всегда так его называл. И внезапно все сомнения по поводу того, что Крис мог бросить его, не сказав ни слова, рассеялись как дым. Да Крис никогда бы так не поступил, хотя бы из-за своего ненаглядного кота, которого ни за что бы не оставил тут, прекрасно зная, что они с Нэйтаном далеко не самые закадычные друзья.
Крис вдруг поднял голову, отвлекшись от поглаживания ластящегося Угрюма, и внимательно посмотрев на него, неуверенно улыбнулся. Он огляделся – все здесь, начиная с мужика и заканчивая котом, и вот той странной лампой на тумбочке, было смутно знакомо, словно Бэлл уже давно знал окружающую обстановку до мельчайших деталей.
Например, у Нэйтана по сто пятьдесят кружевных перьев в каждом крыле, вытатуированном на его спине, у кота кривой хвост, а плафон у лампы сделан из Нэйтоновской дорогущей рубашки и…
Будто угадав его мысли, МакКалистэр указал на декоративную настольную лампу, что стояла на тумбочке у кровати.
– А это твоих рук дело, – проговорил он. – Эту лампу ты сам сделал за неделю, пока меня не было дома. Я работал, а тебе было скучно.
Ножка светильника была вырезана из причудливо изогнутой яблоневой ветки, подставка – из донышка пластмассовой бутылки, обшитого тканью и украшенного бисером. Плафон оказался из какого-то синего материала и кое-где украшен таким же узором из бисера, как и подставка.
– Ты учишься на третьем курсе, на дизайнера, – чуть тише и почему-то хрипло проговорил Нэйтан, глядя в глаза Криса. – Этой осенью должен был пойти на четвёртый. Я узнавал в начале сентября… Тебя еще не отчислили.
МакКалистэр отвел взгляд, рассеянно поглаживая вертевшегося между обоими хозяевами Угрюма по спине, и совсем тихо добавил:
– Когда ты только поступал на эту специальность, то крупно поссорился с родителями. Твой отец хотел, чтобы ты пошёл по его стопам и выучился на адвоката, чтобы потом возглавить его юридическую фирму. Ты хотел пойти на дизайнера, но он посчитал, что это недостойная мужчины профессия, – Нэйтан криво ухмыльнулся.
Он ненадолго замолчал, но потом, встряхнув головой, словно отгоняя мрачные мысли, поднял на Криса глаза и слегка улыбнулся.
– Думаю, ты быстро вспомнишь все, ведь ты жил тут последние три года.
Его слова порождали внутри Криса целую бурю непонятных чувств, заставляя волноваться и снова испытывать странное щемящее ощущение, настолько сильное, что невозможно вдохнуть. И опять перед глазами закружились эти смутные образы, обрывки размытых картинок из прошлого, в котором обязательно фигурировали зеленоглазый мужчина и такой же зеленоглазый кот.
Вот притаившийся под столом отмытый, но еще не отъевшийся котенок бдительно выжидает подходящего момента, когда высокий плечистый брюнет отвлечется, чтобы стянуть из его тарелки кусок мяса, а вот на столе валяется искромсанная на кусочки дорогущая рубашка, а еще эскизы, карандаши, ручки, обрывки бумажек…
И вереницу этих обрывочных воспоминаний алой нитью прошивало невероятное сильное чувство привязанности.
У Криса перехватило дыхание – с ним еще ни разу ничего подобного не происходило, хоть врач и предупреждал, что такое возможно, особенно после рассказов родственников о прошлом. Только вот, сколько бы те люди, называвшие себя его родителями, не распинались перед ним о его жизни, у Бэлла даже в груди не екало. Зато каждое слово Нэйтана МакКалистэра заставляло задыхаться. Еще одна причина держаться от них подальше.
– Значит, я люблю наглых и вредных котов, увлекаюсь дизайном, не в ладах с родителями, которых, будь моя воля, я бы вообще не видел и не знал, и живу с нелюдимым, угрюмым мужиком, – выслушав Нэйтана, после небольшой паузы медленно, словно рассуждая вслух, подвел итог Крис, машинально при этом почесывая за ухом блаженно развалившегося на его коленях кота. – А что, не так уж и плохо, как могло бы быть.
Окинув сидевшего рядом на корточках МакКалистэра оценивающим взглядом, парень тихо хмыкнул и, не удержавшись, задал давно мучавший его вопрос:
