Меня подбешивал и наставник, в своей привычной манере продолжавший нравоучительно бубнить даже за столом. Злило и ожидание, в котором мы зависли тут невзначай, решив прихватить кое-что из еды с собой на вынос. А уж принимающему заказ пацанчику, который смотрел на меня свысока, когда я называл основное блюдо так, как и слышал — «пица», мне хотелось и вовсе — вдарить!
Сам-то он произносил слово так, будто западал на этом «ц»!
Но всем не вдаришь… а здесь, в траттории, почти все посетители говорили так же, и дурацкое «це-це» витало в зале постоянно. Даже Паленый, с какой-то радости, сев за стол, вдруг принялся называть лепешку, с размазанной по ней начинкой, «питцццей»!
Так что, возможно из-за этой злой взвинченности я и на милостивиц, зашедших в тратторию, отреагировал как-то странно. И того привычного, воспитанного в нас преклонения, не почувствовал. Наоборот, захотелось выпялиться на них и глаз не отрывать.
Раньше-то, по вбитому в нас правилу, мы, сталкиваясь с женщинами в торговых рядах, взгляд сразу опускали и кроме подола и расшитой обуви большее, что мы могли увидеть, это тонкие пальцы рук, видневшиеся из-под широких рукавов. Порой при таком положении невозможно было даже определить, что за женщина перед тобой — Мать ли, милостивица или чья-то собственная женщина с верхней палубы.
А вот теперь я вытаращился на вошедших, и сил не хватало оттянуть от них взгляд.
Впрочем, как быстро понял, в своем нежелании следовать правилам я был не одинок. Все, кто находился в зале, пялились не скрываясь на возникших в дверях три тонких фигурки. Даже тот парень, которому я мечтал вдарить, завис с полным подносом в руках, так и не донеся до нужного стола харчи с напитками.
И это точно были милостивицы. Их наряды и драгоценности отличались неуемной яркостью, шеи были открыты, а покрывала на головах настолько тонки, что под ними определенно просвечивал цвет волос.
Две женщины, вошедшие первыми и сразу притянувшие к себе все мужские взгляды, сами глаз так и не подняли. Но вот та, которая шла последней, откинула полы синего покрывала назад, выставив тем самым на всеобщее обозрение ниспадающие витые пряди, вздернула подбородок и одарила… всех сразу… мерцающим, сапфировым взором.
По залу пронеслось единое, захлебнувшееся «А-ах!», правда, разбавленное п
Паленый тоже, кажется, что-то попытался такое выдать, но судорожно дернувшийся кадык звук ему выпустить не позволил.
У меня же в голове вообще все смешалось — эта милостивица была так прекрасна… почти, как Спес! Но, в отличие от Благодатной Матери, она-то находилась здесь и сейчас — живая и я точно знал откуда-то, теплая и нежная на ощупь.
Женщины тем временем прошли к угловому столу и в результате разместились совсем недалеко от нас. Я перевел дыхание и продолжил разглядывание, поскольку теперь заняться чем-то другим, даже выбора у меня не было.
Первая из милостивиц цветом волос напомнила мне Яна, пока он не обстригся на лысо конечно, то есть, ее светлые, чуть вьющиеся пряди, имели золотистый оттенок. Лицо оказалось тонким в чертах, с легким, едва заметным румянцем и нежно розовый наряд, расшитый камушками того же тона, подчеркивал хрупкость ее образа.
Вторая была темнокожей, и свои черные волосы женщина заплетала в косу. Та, толстой змеей, упала рядом с ней на сидение и свернулась кольцами, заставив меня задуматься о ее нереальной длине. Платье и покрывало этой милостивицы были в притушено-красных тонах, а вот самоцветы алели ярко и броско. Из-под покрывала, когда она склонила голову, свесились тяжелые серьги, на пальцах и запястьях красовались кольца и браслеты с рубинами, и даже в косе посверкивали нити с красными камнями.
Но это так, заметилось мельком, мой взгляд, как, похоже, и всех в зале, в большей мере влекла к себе синеглазая женщина. И она оправдала ожидания. Ни на кого больше не глядя, будто и не было рядом пялищейся на нее толпы мужиков, спокойно оправив платье она уселась на своем месте, откинула огненный локон за спину и принялась снимать то покрывало, что прятало ее шею.
Ткань медленно потянулась, открывая низкий вырез, и вот уже там моим глазам предстали странные, даже на вид упругие, выпуклости на груди. Взгляд просто прилип к ним, и сердце отчего-то застучало в ребра настолько сильно, будто я не спокойно сидел на стуле уже с час, а только что, сматывался от щера.
А покрывало продолжало соскальзывать с плеч. И тут, цепочка на шее женщины зацепилась за ткань, и было потянулась вслед. Синий камень, весящий на ней, дернулся и, блестя и сияя, рухнул в ложбинку между этими странными выпуклостями.
Вслед за ним рухнуло что-то и внутри меня. Прям вниз, в штаны, и опалило жаром, а в животе, вроде сытом до упора, почувствовалось, почему-то, какое-то неудовлетворение.
— Малой! — раздалось рядом напряженное шипение. Не знаю, услышал бы его, если б не тычок в плечо…
— А-а! — отозвался я и с усилием перевел-таки взгляд на Паленого.
