– Тамерлан Ниязович, это бабушка Данилы Воробьева. Мы ее не смогли удержать, она требовала встречи лично с вами.
– Присаживайтесь, – Тамерлан кивнул на стул.
Видимо, не суждено ему было сегодня попасть домой.
– Как вас зовут?
– Алла Васильевна я.
– Алла Васильевна, вы успокойтесь.
– Как же успокоиться? Я в больнице лежала, сердце больное, а Данила все не приходит и не приходит. Вернулась домой, а соседка и говорит, мол, нет больше твоего Данилы, допрыгался, говорит. Я говорю: как это нет? А она – все, посадили его, маньяка проклятущего. А ведь он ни в чем не виноват, – старуха завыла, разрыдалась без слез. – Как же так, товарищ следователь? Ведь не он это.
– Алла Васильевна, ваш внук сам признался во всех убийствах.
– Да не слушайте вы его, это он отца своего покрывает, антихриста проклятого. А Данилушка мой, он и мухи сам не обидит.
– Постойте. Какого отца? О чем вы?
– Господи, горе-то какое, – старух достала мятый весь в пятнах носовой платок и начала вытирать сухие глаза.
– О чем вы говорите? Поясните, пожалуйста, – ничего не понимая, уставился на неё Тамерлан. Паша и Аня так и стояли в дверях, раскрыв рты.
– Об отце его, ироде проклятом. Это ведь он тех девочек убивал, а Данила, он и мухи не обидит.
– Алла Васильевна, возьмите себя в руки и расскажите нам все по порядку.
– Я все расскажу, все, только вы уж Данилу отпустите. Не виноват он.
Аня налила старухе стакан воды, поставила на стол перед ней. Та сделала несколько глотков и, казалось, немного успокоилась. Женщина была очень старой, лет около 80. Худая, даже костлявая, с кожей сморщенной, будто изюм. Седые волосы с кое-где мелькавшими рыжиной прядями были убраны в тугой пучок на затылке, выцветшие старческие глаза смотрели на следователя затравленно, как будто она боялась каждого движения, каждого шороха.
– Итак, назовите своё полное имя и год рождения, – попросил Тамерлан, когда женщина окончательно успокоилась и перестала истерически всхлипывать.
– Алла Васильевна Селиверстова я, 1940 года рождения, а Данила – мой внук, от сынка моего проклятого…
– А как зовут вашего сына?
Женя медленно приходила в себя. Она приоткрыла глаза и увидела, что находится в каком-то странном помещении круглой формы. Окон не было, в каменных стенах выбиты ниши, в которых повсюду стояли зажженные свечи. Нестерпимо пахло расплавленным воском и чем-то ещё, чем обычно пахло в церквях. Ладаном? Посреди комнаты стоял обычный деревянный стол, а у противоположной стены – кровать. Женя попыталась пошевелиться, но не смогла этого сделать. Она осмотрела себя и поняла, что сидит на стуле с привязанными за спинкой руками. Рот заклеен скотчем. У неё ужасно болела разбитая от пощёчины губа. Голова тоже раскалывалась от той гадости, которой он изрядно полил носовой платок и сунул ей в лицо, чтобы она отключилась. Женя ещё раз попробовала пошевелить затёкшими руками и тут услышала слабый скрип открываемой за ее спиной двери.
Он встал перед ней и улыбнулся:
– А, очнулась.
Женя попыталась что-то сказать, но раздалось лишь мычание – скотч на лице не давал возможности произнести ни одного членораздельного звука. Он заметил это и подошёл к ней вплотную.
– Хочешь поговорить? Почему бы и нет, – он согнулся, чтобы заглянуть Жене в глаза. – Только не ори. Я не выношу крика.
Он отклеил скотч, и Женя наконец-то смогла откашляться. Горло саднило.
– Вот наконец-то и состоялось наше свидание, Женечка. Я так долго его ждал, ты себе и представить не можешь. Теперь-то нам уж точно никто не помешает.
– Так значит это ты? Всех этих девушек убил ты?
– А кто же ещё? – он злорадно засмеялся.
– Но зачем же тогда Данила признался…
Женя все ещё ничего не понимала.
– Данила! Данила – идиот! Идиот, который готов сделать все, что ему скажут. Жаль, конечно, что он так быстро раскололся. У меня ведь были грандиознейшие планы, а теперь придётся заканчивать. Но ты-то от меня никуда не делась, – он снова подошёл к ней вплотную и погладил по голове.
Женю передернуло от отвращения. Господи, лучше бы ее убила тогда та девица на остановке, чем оказаться в его руках.
– Почему… почему Данила покрывал тебя? – Жене хотелось перед смертью узнать хотя бы эту часть правды.
– Данила – мой сын, Женечка. В нашей семье так уж заведено: дети слушают своих родителей…
– Мой сын – Олег Селиверстов. Это все он. Он! – уже не кричала, а шептала старуха.
Тамерлан глянул на Павла. На том лица не было.
– Подождите, – встрепенулась Аня. – Олег Селиверстов? Где-то я слышала это имя…
– Это преподаватель с исторического факультета. Олег Дмитриевич Селиверстов, – подсказал Павел.
– Это что же получается? Данила Воробьев – сын Олега Дмитриевича? Мама дорогая, – Аня схватилась рукой за горло, качая головой.
– Так и есть, у Данилы фамилия по матери, а сынка моего, у Олежки, по мне, а вернее, по матери моей Анне Дмитриевне Селиверстовой.
– Значит, ваша мать Анна Стромова вышла замуж и сменила фамилию?
