Они не могли избежать его. Они были обречены с того самого дня 23 июня 1812 года, когда в два часа перед наступлением утра Наполеон отправился на разведку к берегу Немана. Возле самой воды конь неожиданно споткнулся и выбросил императора из седла. В ночной тишине из императорской свиты раздался чей-то голос (так никто и никогда не узнал, чей же это был голос):
– Плохой это знак, Римлянин бы отступил!
Наполеон не желал и не мог отступать, и поэтому впоследствии им пришлось отступать через ад зимы российской степи и через всю Европу, все в том же и том же направлении, в котором катилось заходящее солнце. Это было солнце империи, которую сами создали, поэтому уже никакая из еще выигранных ими битв уже не могла изменить предназначения.
Они проиграли, и от них осталась только легенда, для одних золотая, а для других – черная, как последняя ночь на Святой Елене.
И в этот момент прозвучало то самое великое слово, в форме которого мы никогда уже не будем уверены, но которое, несомненно, вышло прямо из сердца.
Римляне говорили: "Слово – это тень поступка". И в принципе, они были правы. Только я мог бы указать такие остановки истории, когда было иначе. Под Фермопилами напротив когорт Ксеркса стояла горстка спартанцев, и когда Ксеркс потребовал, чтобы они сложили оружие, Леонид ответил:
– Приди и возьми!
После чего погибли сыновья Спарты, но деяние их было лишь тенью тех слов.
Сенека в своих Письмах…, в книге III, в письме 24, рассказывает, как Сципион, которого злые ветры пригнали к берегам Африки, заметив, что его окружили враги, закололся мечом, а на вопрос, где находится вождь, ответил:
– Вождю уже хорошо.
Такие вот слова перед лицом смерти…
По следу одного из таких слов, даже одного слова, "made in Waterloo", я шел очень долго, разыскивал его в архивах, в подшивках газет 150-летней давности, в романах и в мемуарах – и все по следу одного-единственного слова. Это были тяжелые, хотя совсем и не скучные поиски. В конце концов, я даже прибыл на то поле, где когда-то должно было прозвучать это слово, хотя мне это не слишком и помогло – загадка так и оставалась загадкой. Впрочем, что можно сейчас найти на поле битвы, которое превратили в крикливый луна-парк, переполненный забегаловками ("Под гусаром", "Под Императором", "La Cambronne" и т.д.), дешевыми гостиницами, будками с банальными сувенирами, кабинет исторических лиц, истаптываемый тысячами подошв?
Здесь следовало находиться тогда, когда подобные толпы выдирали друг у друга жизнь. Вот тогда у меня бы имелась возможность, одна-единственная, услышать оригинал. И он должен был быть великим, если не величайшим. "Если не", поскольку никакие слова той битвы не заслуживают большего уважения, чем те, которые произнес простой английский солдат, Дик Томлинсон, отбросив ружье и протянув руки к обезумевшим толпам:
– Люди! Почему мы убиваем друг друга?! Ведь мы даже не знакомы! Люуудииии!!!
Они убивали себя столь умело, что Веллингтон, объезжая поле сечи, сказал:
– Выигранная битва не менее страшна, чем проигранная.
Тот же самый Артур Уэллесли, герцог Веллингтон, обладал большими шансами на то, чтобы потомство признало его личностью № 1 этой битвы. Этот шанс отобрало у него ругательство из одного слова, из которого создали пьедестал памятника одного бравого генерала по фамилии Камбронн.
Если бы Наполеон в тот июньский день выиграл – "слова Камбронна" просто бы не было. Дело решила мелочь. В определенный момент сражения, отчаявшийся Веллингтон сидел в своей штаб-квартире, склонив голову, уверенный, что все уже потеряно. Вестовые прибегали с сообщениями, что удержать позиции невозможно, и молили дать подкрепление.
– Нет уже никаких подкреплений! – кричал он им в ответ.
– Тогда мы не удержимся, сэр!
– В таком случае, пускай погибнут все до одного, но пускай дерутся! Быть может, Блюхер еще успеет подойти…
Успел.
И вот тогда уставшую от двадцатилетних трудов армию императора охватило сомнение. Оно было первым шагом к великому слову.
Сомнение на поле битвы – это мать страха, страх же порождает довольно короткую цепочку событий, последним звеном которой является проигрыш. Когда уже все поняли, что свежие массы пехоты на горизонте, это не корпус Груши, а прусская армия Блюхера, среди императорских орлов раздалось фатальное: "Спасайся, кто может!"
