Менглет женат. И вместе с ним в первом ряду — его жена. И вместе с ним ей аплодирует. В антракте Менглет с женой приходит к ней. И Валентина Георгиевна — так зовут жену — ей что-то говорит, хвалит, наверное. Девочка не слушает, она видит, как на нее смотрит Менглет. Слушает, как он молчит? Она краснеет. А он… да, да!! Он тоже краснеет и утирает платком лицо.
— Сегодня в цирке жарко, — говорит он.
— Аншлаг! — отвечает девочка.
Девочка Инночка влюбилась! Но и Менглет, что называется, «влип»! (Впрочем, может быть, сейчас это не так называется.) Он — «влип»?
А что дальше?
Шестнадцать лет, а он порядочный человек. Порядок — чистота в доме, порядок — чистота в сознании. Порушить все это? Разгромить дом, в котором он с Королевой живет почти десять лет?
Но до чего же она мила! До чего же очаровательна! И видно… видно ему, почти тридцатилетнему прохвосту, — на все согласна! Мороз по коже!
Рассудок победил. Овал не стал углом. Никуда не вклинился. Ничего не порушил. Девочка Инночка уехала с тетей в другой город — конвейерная система.
…Мы сидим с Георгием Павловичем в его гримуборной в Театре сатиры на Триумфальной площади. Еще недавно — площади Маяковского (сейчас ей вернули прежнее название).
Голову Менглета плотно облегает серебристый шлем, спереди седина отступила, залысины увеличивают лоб. Кожа лица — темная, будто сталинабадский загар — не отмываем, но это — не загар. После Таджикистана солнце Дальнего Востока, Урала, Сибири, Франции, Италии, Бельгии, Голландии, Люксембурга, Китая и многих других широт светило на него. Но кожа потемнела не от солнца, а от пережитого-прожитого. Голубизна радужки выцвела, но видят глаза и вблизь и вдаль.
…После девочки Инночки интимный театр Менглета прекратил свое существование.
На год? Два? Менглет знает (я не знаю).
Пьеса С.А. Найденова «Дети Ванюшина» чрезвычайно напоминает «Мещан» М. Горького. Та же среда, та же семейная драма. И персонажи схожи. Но пьеса Найденова написана раньше, и потому следует говорить: «Мещане» Горького напоминают «Детей Ванюшина» Найденова.
В Сталинабадском театре имени В. Маяковского Вениамин Ланге поставил «Детей Ванюшина» как драму (и даже трагедию) купца Ванюшина, безмерно любящего своих детей и… не находящего с ними общего языка.
Роли были распределены удачно. Ванюшин — Якушев вызывал сострадание. «Классовым врагом» от Ванюшина — Якушева и не пахло! На сочувствии был построен весь спектакль. Все — в общем-то хорошие люди.
Разлом в семье — от непонимания отцов и детей. А это явление присуще любой эпохе. Так проблема спектакля становилась вечной и современной. Особое сочувствие вызывал младший сын Ванюшина — Алексей (О. Солюс). Мальчик честный, любящий отца и в ответ на свою исповедь ему — натыкающийся на стену непонимания.
«Салом, Олежка — золотые рожки! Ты идешь, белокурый, голубоглазый!…» — писала Алеше — Солюсу одна из многочисленных его поклонниц. Олег не был ни «голубоглазым», ни «белокурым». В эпитете «белокурый» есть что-то от «кудрявого». Жесткие, белесые волосы Олежки топорщились на его голове щетиной. Маленькие глазки глядели пасмурным небом — голубизна в них едва сквозила. Но была в их пасмурности и какая-то тайна — наверное, это и привлекало к нему женщин.
С Русановой Олег к тому времени уже расстался. Пришел неожиданно (телефона у нее, разумеется, не было). Увидел: за столом сидит Солоха (фамилия подлинная — хороша!), снабженец, а может, и нарком по снабжению. Толстопузый, краснорожий, рядом с ним Валя, а возле ее ног — ящик бананов?!! Дынь, арбузов, винограда, персиков в Сталинабаде — завались. Бананы не произрастали, экзотика. Олежка посмотрел на ящик бананов, на Солоху, на Валю. «Здравствуйте» сказать не успел, сказал: «До свидания» — и вышел.
На премьере «Повести о женщине» Мыкола — любовник Гали Степановой (его перевели в Сталинабад, к ней поближе) — преподнес Менглету ящик шоколада (знал — не пьет, а то бы ящик коньяку отвалил). Актеры на премьере шоколадом подзаправились. Олег бананов не попробовал и больше у Вали не появлялся! Она страдала, пыталась объясниться: мол, ей не нужны бананы, ей нужен Олег! Но Олег — споткнувшись о Солоху с его ящиком — к Русановой больше не заглядывал.
Он любил Валю (как умел), но был ужасно горд и самолюбив. Вернее — самоуважаем! И уважение к себе он терять не хотел.
Жениться на Вале (или на другой) Олег не считал себя вправе. Старший брат Максим, его воспитавший, лет десять назад тяжело заболел — шизофрения. В Сталинабаде Олег навечно оставаться не думал, а поселить жену в московской квартире, рядом с сумасшедшим, иногда буйным, — он и подумать не смел.
«Я же ничего не требую! Почему он не со мной?!» — рыдала Валя. Олег, смеясь, показывал друзьям письма своих поклонниц.
