Но вот что удивительно. Ужасаясь, не понимая, почему «мы» — большинство советских людей объединено в этом «мы» — так трагически позорно отступаем, ни на минуту не сомневались, что «мы» победим. Что Москву не сдадут, а «мы» прогоним немцев и войдем в Берлин! Не сомневался и Георгий Менглет.
…Земля крутилась вокруг солнца, Женя окончил среднюю школу и был призван в армию.
Провожали его на вокзале всей семьей — Екатерина Михайловна, Павел Владимирович, Жорик, Королева и притихшая Майка. Рослый, голубоглазый солдат Евгений Менглет возвышался над всем семейством. Екатерина Михайловна шутила, смеялась, то прижималась лицом к гимнастерке своего солдата, то с озорством отталкивала его:
— Чтоб ты пропау.
Жорик с беспокойством смотрел на мать. Все здесь на перроне плачут, причитают, а мама веселится? И даже… помолодела? На круглом личике разгладились морщины, каштановые волосы завились у висков, голубые глаза сверкают?…
— У меня — бронь! — отвечал Жорик.
У Менглета была бронь. Пленных немцев нескончаемым строем уже провели по улицам Москвы. Но в Киеве («матери русских городов») хозяйничали немцы. У Менглета — бронь. А Миша Джигафаров в Краснодаре — готовился к отправке на фронт. Дьяконов (рабочий сцены) воюет. Валентин Прожогин на фронте. Боря Гутман, администратор («хороший человек»), уже убит. Краснощекий, кудрявый, черноглазый мальчик «пал смертью храбрых». Менглет за горами, за долами — играет спектакли. Женя учится на летных курсах — выйдет оттуда ночным бомбардировщиком. А войне не видно конца, но у Менглета — бронь. В Сталинабаде формируются воинские части. Патриотические спектакли нужны воинам, Менглет — нужен театру. Бронь — не стыд, а почетное признание твоей необходимости быть в тылу.
Герой пьесы Л. Леонова «Нашествие» (у него есть имя, но назовем его просто Сын) в первом варианте пьесы — «враг народа», возвращается после заключения в родной город, занятый немцами. Обвинение было ошибочным — Сыну есть за что ненавидеть советскую власть. Но, любя мать-родину, он встает на ее защиту. И, выдав себя за вожака подпольщиков, тем самым спасает его и гибнет сам.
Советской цензуре такой вариант не понравился. Леонов конфликт Сына с советской властью заменяет конфликтом со своей совестью. Обвиненный — справедливо — за преступление, совершенное по личным мотивам (ревность), Сын, отбыв срок, попадает в город, занятый немцами.
И… дальше все, как в первом (черновом) варианте. Сын, спасая вожака подпольщиков, погибает сам. Геройской смертью снимает грех с души.
Пьеса Леонова «Нашествие» обошла все театры страны. В Сталинабаде «Нашествие» поставил Олег Солюс.
Сына — нервно, темпераментно, поднимаясь до высокой трагедии, — играл Сергей Якушев.
На смотре молодых режиссеров «Нашествие» в постановке Солюса заметили, отметили, а режиссера наградили шестимесячной стажировкой в Московском театре сатиры, где Олег и прижился.
На фронте Олег не был…
Как— то одна влюбленная в него женщина спросила Олега:
— Почему ты не на фронте?
— Я не могу убить и воробья! Стрелять в людей я не могу.
Странный ответ! Непротивленец? Толстовец?
— Призовут — пойду! Добровольцем не пойду! — сказал Олег бестактной влюбленной.
Через десятилетия, когда Олежка «золотые рожки» стал седым «паном Пузиком» (телесериал «Кабачок „13 стульев“), по радио и в центральной прессе сообщили о деле „таможенных чиновников“, сфабрикованном ЧК. Все его участники — за шпионаж в пользу Британии, США, Антанты — были приговорены к высшей мере. Но милостивая советская власть некоторым из обвиняемых, в том числе „шпиону“ чиновнику Павлу Солюсу, „вышку“ заменила лагерями. „Перестройка“ — всех реабилитировала. Старая приятельница Олега, та самая, что в молодости была влюблена в него, а сейчас тоже проживала в Москве, набрала знакомый номер телефона.
— Олег Павлович, — сказала она, — можно задать тебе один вопрос?
— Ты мастер задавать вопросы, отозвался Олег. — Задавай!
— Павел Солюс, таможенный чиновник, — твой отец?
— Как вы мне все надоели! — закричал в трубку Олежка. — Конечно отец!
— А ты дождался его возвращения?
— Чьего возвращения?
— Отца. Ему же «вышку» заменили лагерями?
— Их всех расстреляли!
— Что?! А по радио передали…
— Вранье! Расстреляли всех, и отца тоже.
— А ты знал об этом? Олег… засмеялся:
— А ты как думаешь?
Старая приятельница положила трубку на рычаг. Знал. И никому никогда ни слова. Всю жизнь. До седых волос. До реабилитации их всех — которых расстреляли.
…Отца Олег не помнил. Был мал. Максим подросшему Олегу об отце рассказал. В буйных припадках Максим бегал по комнатам с ножом — грозился зарезать… Ленина… Дзержинского… неведомых «исполнителей». Домочадцы ловили Максима и связывали.
Что писал в анкетах об отце Олег? Не знаю. Думаю, полуправду. «Мать — вдова служащего. Отец умер от голода в 1919-м. Я его не помню».
