Я выбросил окурок, и как можно суровее сказал:
- Не муж я ей, а брат! Брат двоюродный! Понятно?
- Понятно, родимый, как не понять... - забормотала бабуля, отошла к своим товаркам, и спустя мгновение оттуда донесся скользкий шепоток: "...К художнице...говорит, брательник, а не похожь... видать... муж, наверноть... замириваться приехал...".
Я аж сплюнул с досады - вот так и рождаются сплетни!
Минут через десять вернулся Борис, какой-то подозрительно грустный и потухший.
- Ну, как? Купил билеты?
- Серега, ты понимаешь... Это... Короче, последний автобус в Гришино ушел два часа назад! - Борис виновато шмыгнул носом.
- И что теперь делать? - спросил я как можно спокойнее.
- Может, на вокзале переночуем? - без особого оптимизма предложил Борис.
Сзади послышался шорох. Я обернулся и старушки, прислушивающиеся к нашему разговору, все, как одна, отвернулись с равнодушным видом, мол, нам до вас и дела никакого нет!
Я помолчал и обратился к бабкам:
- А что, уважаемые, кроме как через Гришино, до Корьёво нет другой дороги?
- Да есть, есть, милай! - закивали сразу несколько бабулек: - С нами до Клушенки доедите, а там по асфальту до Гришина пятнадцать километров, а если лесом - то меньше. А то можить вон, Пустырихе на бутылку датите, так ейный старик вас на лошади проселком отвезет!
Борис оживился:
- А которая тут Пустыриха?
На передний план выдвинулась крючконосая, на вид совсем древняя старуха, оглядела нас и сварливо проскрипела:
- Каму Пустыриха, а каму и баба Катя!
Борис смешался, и я похватил разговор, как можно нежнее сказав:
- Баба Катя, милая, мы вас отблагодарим, вы только нас до Корьева сегодня доставте!
Старуха пожевала сухими губами, и решительно каркнула:
- Пятнадцать тыщ!
- Идет! - встрял Борис.
- Деньгу вперед давай! - бабка приободрилась, и протянула к нам сухую, костлявую руку. Я вытащил из кармана деньги, дал ей две десятитысячные купюры. Она повертела их в руках, подслеповато щурясь, разглядела - и проворно спрятала где-то в глубинах своей длинной черной юбки.
Громко дребезжа, на привокзальную площадь вьехал желтый, помятый "Пазик". На лобовом стекле значилось: "Новинки, Сов. им. Радищева, Пуздоево, Клушинка". Вот и наш дилижанс пожаловал...
Борис крикнул мне:
- Задержи его, я билеты куплю! - и рванулся к кассе, но спустя некоторое время вернулся, разводя руками:
- Касса закрылась почему-то!
Бабули уже потянулись к автобусу. Одна из них повернулась к нам:
- Сынки! Вы залазте, а деньги водителю отдадите, а то он - мужик сурьезный, ждать не будет!
* * *
Мы с Борисом уже около часа тряслись в пахнущем навозом и сапогами "Пазике", пытаясь в редкие моменты между ревом натруженного двигателя обговорить наши дальнейшие действия.
За окном автобуса в абсолютном мраке проносились леса, поля, редкие деревеньки, светящиеся в темноте окошками. Иногда в разрывах низких осенних туч мелькала луна, и хмурые леса освежались её холодным, скупым светом.
До Клушенки добрались почти в восемь вечера. Автобус высадил пассажиров, сразу расползшихся в темноте в разные стороны, словно тараканы, и уехал, обдав нас бензиновой гарью. Получившая деньги Пустыриха поманила нас пальцем и заковыляла вдоль единственной в деревне улицы. Нам ничего не оставалось, как идти следом.
Еще в Вязьме мы почувствовали, насколько отличается здесь воздух от угарного, копотного московского, и теперь, шагая по темной деревенской улице, мы просто пили чистый, пахнущий лесом, сухим сеном и свежей, подмерзшей землей воздух.
Пустыриха остановилась у покривившегося, вросшего в землю домика, тремя маленькими окнами глядящего в палисад. На занавешенной террасе горел свет - хозяйку ждали. Скрипнула калита, мы вслед за старухой прошли по деревянным мосткам к дому. Она указала на скамейку:
- Тута обождите! Сам сейчас выйдет, а дома у меня не прибрана, гостей не ждала!
Мы переглянулись, но, делать нечего, уселись на ветхую скамью и закурили.
Пустыриха скрылась в доме, потом послышался её скрипучий голос, и в ответ - тяжелый, гулкий бас, гудевший, как в трубу. Дверь распахнулась, и на крыльцо вышел могучий старик с растрепанной бородой, в валенках с галошами, абсолютно лысый, и почему-то веселый.
- Здорово, мужики! - басанул он, тяжело спускаясь с крыльца: - Ну, чего? Сразу поедем, али отдохнуть хотите?
- Да можно и сразу. Мы не устали! - вразнобой ответили мы с Борисом, пораженные какой-то былинной могучестью деда.
- Ну, глядите, мужики! Можно было бы и опосля! Ланноть, пойду запрягать, курите пока!
Дед убрел за дом, на задний двор, закрипели отворяемые ворота сарая, приглушенно ржанула лошадь. Из дома вышла Пустыриха, пристально посмотрела на нас, вдруг погрозила пальцем и проскрипла:
- Вы тама не фулюганьничайте! Андреич мой ногами хворый, а так мужик хоть куды! Будете озоровать, поломает!
- Да ты что, бабусенька! - засмеялся Борис: - Мы люди приличные, зачем нам "фулюганьничать"?
- Да хто вас знает? - проворчала старуха и ушла в дом.
- Н-но... Ну, давай, радёма! - забасил вдруг чуть не над самым ухом Андреич, ведя в поводу коня, за которым загромыхала телега.
