– Что-то я тебя не знаю, – нахмурившись, сказал слуга. – А где Уильям?
– У него разболелась голова. И вместо него отправили меня. В последнюю минуту.
Шаги в коридоре. Чей-то властный голос.
– Погодите!
Натаниэль обернулся. И услышал, как Бартимеус выругался у него над ухом.
По коридору к ним стремительно приближался чернобородый наемник – босой, в изорванной одежде, – и его голубые глаза метали молнии.
– Скорее! – повелительно произнес джинн. – Дверь приоткрыта – давай, ныряй внутрь!
Наемник прибавил шагу.
– Задержите мальчишку!
Но каблук Натаниэля уже опустился с размаху на ногу слуги. Слуга взвыл от боли и отдернул руку. И тут же попытался схватить обидчика. Натаниэль увернулся, толкнул дверь и протиснулся в образовавшийся проем.
Насекомое у него на ухе возбужденно запрыгало.
– Теперь запри дверь, чтобы они не вошли!
Натаниэль изо всех сил толкнул дверь – уже в обратную сторону, – но слуга налегал на нее всем телом, и дверь начала отворяться.
А затем за дверью раздался голос наемника, тихий и вкрадчивый.
– Оставь, – сказал он. – Пусть себе идет. Он заслужил эту участь.
Давление на дверь ослабло, и Натаниэль наконец-то смог ее захлопнуть. Щелкнули замки. Щелкнули и провернулись.
Над ухом у Натаниэля вновь раздался все тот же голос:
– Недобрый знак.
С того момента, как мы вошли в роковой зал и он был запечатан, события начали разворачиваться стремительно. Мальчишка, наверное, даже не успел оценить обстановку, прежде чем она необратимо изменилась, но мои чувства, конечно же, более совершенны. За оставшийся краткий миг я оценил ее во всех подробностях.
Во-первых, где мы находимся? За запертой дверью, на самом краю круглого стеклянного пола. Поверхность стекла была шероховатой, и потому обувь по ней не скользила, но при этом стекло было достаточно прозрачным, чтобы лежащий внизу ковер был виден во всей его красе. Мальчишка стоял прямо над краем ковра – каймой, украшенной узором из переплетающихся виноградных лоз. Вдоль стен на равном расстоянии друг от друга маячили бесстрастные слуги с сервировочными столиками, уставленными пирожными и напитками. Далее полукругом стояли стулья, те самые, что я видел в окно; теперь они поскрипывали под тяжестью собравшихся волшебников. Волшебники потягивали напитки и вполуха слушали ту женщину, Аманду Кэчкарт. Она стояла в центре зала, на возвышении, и обращалась к гостям с приветственной речью. За плечом у нее с непроницаемым лицом торчал Саймон Лавлейс. Женщина продолжала вещать:
– …и в завершение мне хотелось бы обратить ваше внимание на ковер у вас под ногами. Мы заказали его в Персии. Думаю, это самый большой ковер во всей Англии. И я полагаю, что каждый из вас, если присмотрится, сможет отыскать на этом ковре себя.
(Одобрительный гул. Отдельные восклицания.)
– Итак, сегодня дебаты продлятся до шести вечера. Затем мы сделаем перерыв и пообедаем в шатрах на лужайке. Там же вы сможете посмотреть выступление латвийских жонглеров.
(Одобрительные возгласы.)
– Благодарю вас. А теперь я передаю слово вашему истинному хозяину, мистеру Саймону Лавлейсу!
(Напряженные, резкие аплодисменты.)
Пока она бубнила, я был занят – шептал мальчишке на ухо[110]. В этот момент я пребывал в облике вши – самой мелкой твари, о которой я успел подумать. Зачем? Да затем, что я предпочитал не попадаться на глаза африту до тех самых пор, пока без этого можно обойтись. Она (а это была афритша) была сейчас единственным иномирным существом в зале (из соображений вежливости на время собрания бесы прочих волшебников были распущены), но в соответствии с условиями вызова она восприняла бы меня как источник угрозы.
– Это наш последний шанс, – сказал я, – Можешь мне поверить: что бы Лавлейс ни задумал, он провернет это сейчас, пока африт не уловил ауру Амулета. Амулет висит у него на шее. Может, ты подкрадешься к Лавлейсу и вытащишь безделицу у него из-под рубашки, на всеобщее обозрение? Это встряхнет волшебников.
Мальчишка кивнул и начал обходить толпу по краешку. Лавлейс тем временем завел подобострастную речь.
– Премьер-министр, леди и джентльмены, позвольте сказать вам всем, как я польщен оказанной мне честью…
Теперь мы очутились на краю аудитории, и перед нами открылся проход к возвышению. Мальчишка помчался по нему галопом, а мне пришлось исполнять роль жокея на усердной (хотя и глупой) лошади.
Но едва лишь он миновал первое кресло, как чья-то костлявая рука схватила его за загривок.
– И куда это ты несешься, слуга?
Я узнал этот голос. Он вызвал у меня неприятные воспоминания о Скорбном Шаре. Это была Джессика Уайтвелл: ввалившиеся, словно у мертвеца, щеки и коротко подстриженные белые волосы. Натаниэль дернулся, пытаясь вырваться. Я, не теряя времени, выбрался из его уха и пополз по мягкой белой коже за ухом, к руке, вцепившейся в его загривок.
– Пустите! – извиваясь, выкрикнул Натаниэль.
– …какая это радость для меня…
Лавлейс все еще не услышал поднятого этой возней шума.
– Как ты смеешь вмешиваться в ход собрания?
