Иван желал бы взять себе навсегда это пышущее здоровье, эту плоть передать своим детям. Он, выросший среди азиатских народов, всю жизнь стремился к русской красоте и мечтал о ней. Была когда-то Анюша хороша, но и то не так.
Анга чуть заметно старела. Уж раздалась спина, чуть-чуть, но уж кривятся ноги, ступает она не так, как бывало прежде, покачивается на ходу. Была и она хороша в юности, особенно лицом, но быстро все погасло. Она еще молода, а уж вянет. Раньше ли времени созрела и раньше угасает, тяжелая ли жизнь, плохая ли пища с детства - трудно сказать, в чем причина. Неглупа Анга, приметлива, переимчива, грамоте учится у переселенки Натальи, хоть та и сама знает плохо. Да и была бы свежа, прекрасна, все равно не к ней стремится Иван. Лицом она и сейчас хороша, глаза блестящие, черные, живые.
Ивана, как зверя по весне, гонит вдаль, к тому, что волновало его всю жизнь. И вот он, как зверь на гону, чуток, зорок, насторожен. Но человек не зверь, и не хочет он ступить зря шага, дать себя изловить.
"Нет, быть не может, чтобы Дуня любила Илюшку, мерещится ей! Знает, что надо любить молодого: мол, слаще и славней. Она сама не понимает..."
Страдать из-за любви Иван не собирался. Это было не в его характере. Спешить он тоже не хотел. Но все же он был удручен и тем, что Дуня его не любит, и тем, что Спирька стоит за нее крепко и пока делает вид, что намеков не понимает. "Но никуда Дуня не денется от меня! Я ее с глаз не спущу!" Чувство у Ивана было такое, словно в Тамбовке смазали его по роже.
Капитан пригласил Бердышова к обеду. Иван пошел туда, разговорился с капитаном. Васька сидел на палубе и смотрел, как китаец-поваренок в белой куртке и белой юбке бегал в салон, подавая кушанья. Сквозь зеркальные окна мальчику видно было, как туда входили мужчины в белых кителях, садились на кожаные кресла и сами заговаривали с Бердышовым. Васька не слышал и не понимал, о чем говорят, но заметил, что Бердышов шутит с ними так же, как всегда со всеми.
Илье и Ваське тоже подали обед в каюту. Парни с удовольствием поели. На исходе дня Васька опять сидел на палубе. В кают-компании Иван и господа пили из бокалов и оживленно беседовали. Окно салона было открыто, и Васька слышал обрывки их разговора.
"Ладно, что мы в чистых рубахах, - думал парнишка, невольно замечая, какая всюду чистота и какие белые, чистые костюмы на господах. - Вот это люди, не то что мы! А если сравнить моего отца с ними..." Ваське вдруг стало обидно, что отец и все свои - бородатые, грязные, что на них, пожалуй, эти и смотреть не захотят. "А то еще выругают..."
Дверь салона открылась, и все вышли. Капитан парохода, сухой пожилой моряк во флотской офицерской форме, сказал, подходя к поручням:
- Ну что же, господа, вот и "Егоровы штаны"!
"Как "штаны"? - чуть не вырвалось у Васьки. Душа его похолодела. Про "штаны" на пароходе знают! И как быстро! Сегодня из Тамбовки - и уж "штаны"!"
Он увидел, что из-за леса поднимается релка, а на ней избы, а за избами - росчисти.
"Вон гречиха, - думал Васька. - А это ярица... Значит, хлеб у отца хорошо уродился. А вон и наш дом видно!"
Пароход дал свисток. По крыше кто-то пробежал. Зазвенел звонок.
- На "штаны"!.. К Медвежьему! - закричали наверху.
Пароход быстро шел к релке.
"Вот и наши! Татьяна, мамка... дедушка, Петрован с ребятами, отец!" узнавал Васька. Он по-новому, как бы глазами чужих людей взглянул на отца. Он понял, что над "штанами" не смеются, что отца уважают, что он со своей пашней - веха на берегу Амура.
Через несколько минут Васька был на берегу. Из объятий матери он переходил к бабке, от бабки к Татьяне, к дяде, к отцу, к деду и ко всем уральским мужикам и бабам по очереди.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Поле спелой ржи подошло к избе Кузнецовых. Две полосы, посеянные Егором, широко разошлись по релке. Одна - золотистая от ярицы, другая красная от скошенной гречихи. Обе видны с реки издалека. "Егоровы штаны" прозвали эту пашню в деревне.
Дед чуть не заплакал, услыхав такое прозвище.
- Когда-то в Расее была у меня земелька - узенький клин. "Кондратова борода" прозвание было, а нынче, видишь, сын широко размахнулся - стали "штаны".
Прозвание узнали крестьяне из соседних деревень и пароходные лоцманы. "Егоровы штаны" стали путеводным знаком. Когда пароходы выходили из-за мыса, "штаны" на релке видны были ясно.
"Нынче первый настоящий урожай, - думает Егор. - На поту да на слезах мы его подняли. В каждом зерне - капля пота. Мы из болота его возвели. Разве это только ради богатства? Какое тут богатство, в чем оно у меня? Нет, я не за ним сюда шел".
Мошка-"мокрец", самая жгучая, поднялась из тучных трав и обсыпала селение. Собака Серко, обивая лапами гноящиеся, изъеденные глаза, натерла круглые лысины, как очки, вокруг глаз. Корова давала меньше молока, чахла, сохла, боялась подходить к свежей траве.
Переселенцы обмотали лица тряпьем, но работают, жнут и косят.
- Бога молим, ветерка бы. Только на ветру и отдохнешь!
Егор сечет точеной литовкой золотой свой хлеб.
