— Откуда, Удога? — окликнул гольда Егор Кузнецов, когда тот подъехал к Уральскому.
— В школу ездил, сынка Алексея проведал.
— У нас Петька тоже бегает. Это еще встарь говорили, что грамотников будет больше, чем лапотников, — пошутил Егор, — все станут одной веры, а толку не будет.
— Я нынче огорчился, — пожаловался гольд, — сын у попа учится, а сам его боится. Жалуется, что поп по рукам линейкой больно бьет, — продолжал Удога. — Но я рассудил, что хотя и тяжело ему, а пусть учится. Грамота пригодится. Хотя и обижает поп ребят, но все же учит. Сын-то по-русски читать умеет.
Старик слез с подводы и зашагал рядом с Егором.
— Конечно, если бы я русским стать захотел, тогда бы проще — ушел бы в вашу деревню. Вон дочь живет с Иваном. И я бы дом построил. Не прогнали бы. Но я, видишь, своего бросать не хочу. Ведь я сам грамоте учен, когда у Невельского в экспедиции был. Тогда мы хотели всех своих учить.
«Дочь-то с Иваном, да надежен ли Иван?» — подумал Кузнецов.
Чувствуя, что Егор слушает с охотой, гольд оживился и стал вспоминать:
— Жил Невельской в Николаевске. У нас пост был как крепость: городьба из кольев, флаг висел, пушки были. Оттуда офицеров посылали по всему краю, снимали планы, реки мерили. Потом сверху сплав с войсками спустился. Сам Муравьев ехал. Тогда все узнавали, где уголь, где золото, куда какой рекой проехать можно, где хорошая гавань. Невельской — так тот, бывало, голодный, больной, а едет и маршрут чертит на бумаге. Себе никакой выгоды не получал. Говорил, что так нужно. И мы с ним себя не жалели. Гиляк Позь был, чуть не помер, голодный вел экспедицию через Сахалин, уголь искали. Я лоцманил на сплаве. Довел до Николаевска корабли. На Императорскую гавань ходил. Бывало, Невельской рассказывал нам, в каких бухтах порты можно устроить, где дороги проложить, в какие страны ездить. Мост, говорил, на Сахалин можно перекинуть с мыса Погиби через пролив, там ширина верст семь, как Амур. Говорил, машиной можно возить людей. Говорил, можно канал прорыть из Кизи к морю. Мы старались, железо искали… Ради такого дела ничего не жалко было. А теперь словно все забыто… Вот так, — покачал головой Удога и задумался. — Помню еще, как брат Савоська на пароходе из Николаевска в Бельго приехал. Пароход был хороший, бегал быстро, русские сами построили его на Шилке. Теперь пароходы из других стран привозят, собирают в Николаевске, а Невельской говорил: «Можно бы своей силой здесь корабли делать». Пароход гремит, дымит, вся деревня разбегается, бабы ребятишек хватают, в тайгу гонят. Люди на лодках выезжают, хотят в пароход стрелять из луков. А Савоська стоит на мостике… Люди наши как увидели его — обомлели.
Старик довольно засмеялся.
— Я объяснил им, какой пароход, из чего сделан, сказал, что не надо бояться. Я бы и сейчас мог таким делом заняться. Людям бы все рассказывал, учил бы их… Повел бы экспедицию в тайгу или на море. Силы есть!
Удога заехал к дочери, но гостил недолго.
Возвратившись в Бельго, он все еще вспоминал Невельского, как тот много работал и ничего за это не получал. Удога подумал, что и попу нечего зря корыстничать. Он твердо решил не давать ему ничего за учение сына.
Мужики артельно строили баню. Бревна носили на руках в распадок.
— Тимошка, у тебя силы нету. Такого бревна один не можешь сдержать, спотыкаешься. Ну-ка, Пахом, подхвати, подсоби! — говорил Егор.
Тимошка виновато кривился, тужился.
— Не надорвись… Лучше не хватайся один.
— Силин, почему у тебя такое прозвание? — приставал после работы Бердышов. — В шутку, что ли, дали?
— Я откуда знаю! Есть имя такое — Сила. Вот я — Силин. Бывает же Иванов! Че ты вяжешься? А ты пошто Бердышов?
— Кто-то из дедушек у меня со старинным оружием воевал, с бердышом. Вот Кузнецов, так понятно. Сказывают, на Урале железо добывают, а у него кто-то в роду ковал, кузнечил. А уж Силиных должна быть порода из себя видная.
— Эх ты, гуран! — огрызнулся Тимошка.
— Какой же я гуран? Гураны с рогами.
— Эвон почта идет, колокольцы звенят. Эх, поехал бы я по всей земле глядеть, где что есть! — вздохнул Силин.
— Доехал бы до своей деревни, откуда вышел на Амур, — с горестной усмешкой молвил Пахом.
С открытием почтового тракта опять веселей стало в Уральском. Летнее движение по реке не касалось крестьян. Лишь изредка приставали к берегу пароходы и баржи. А зимой каждый проезжий останавливался погреться или заночевать, беседовал, рассказывал новости.
Три подводы с грузом и сопровождающими солдатами поднялись на берег. Один из приезжих, скинув шубу, объявил мужикам:
— Я являюсь посланным из канцелярии окружного начальника для производства переписи живности. — У приезжего было острое веснушчатое лицо и вздернутый нос. — Извольте мне соответствовать!
— Ах, пострел!.. — пробормотал дед Кондрат. — На что ж тебе наша живность?
— Я тебе не позволю со мной так разговаривать, — строго сказал писарь и, подумав, добавил с обидой: — Про то я могу рассуждать.
Остаток дня писарь отдыхал у Бормотовых. Почта ушла.
