— Там реку-то, говорят, всю поделили.
— Молодые вы, дураки! — рассердился дед.
— Ну, Тимошка, пиши письмо, — сказал Егор.
Силин махнул рукой.
— Нечего писать…
— Как нечего? Надо написать, — заговорил Сергей. — Урожай собрал на Амуре?
— Это мало важности, что я урожай собрал. Я везде могу прокормиться. Я самый выгодный человек для царя. Меня на какое болото ни кинь — я проживу. Мне много не надо.
— Чудак ты, Тимофей! Ну, тебе не нравится, так узнай, как дома живут, что там у них нового. Родина же там!
— Вот ты, помнишь, спрашивал, откуда у меня такое прозвание, — обратился он к Бердышову. — У нас дедушка рассказывал, что еще его дед был прозван «Силин». Будто бы сильный был мужик. Невзрачный, а сильный. Клали полную телегу мешков с хлебом, а он подымал ее за колеса. И грыжи не нажил.
— А внуки — те уж не в него, — язвительно промолвил дед.
— Видишь, он был силен, а у нас уж той силы-то нет, род извелся от натуги да голода. Теперь только слава, что Силин, а уж без силы. На старых местах народ изникает, слабеет. Нечего туда и писать зря! Если туда писать, так надо им подвижку сделать. Призвать их к новому-то.
— Вот и призови, — сказал телеграфист.
— Не-ет! Я напишу сам, а то вы смеяться будете.
— Как ты напишешь — ты неграмотный?
— Почем ты знаешь? Туда писать — надо заманивать. Кто со старого места тронется по вашим письмам?
— Народ ищет, где бы жизнь устроить по-новому. Куда бы уйти. Кто на Амур… В урманы… Беловодье какое-то появилось, — толковал дед. — А устроится на новых местах и думает: «Не зря ли старую-то землю кинули, хорошая там земля, кому она достанется, если вся родня оттуда выедет, может, там как-то надо устроиться?..»
Верно, и там хорошо! Любил Егор и ту землю, и те горы, и ту реку. «Хорошо у нас там, сколько про горе ни вспоминай… Не отступился ли я от своего, перейдя сюда? Родина ли мне тут? Не там ли надо было стоять?»
В зыбке закричал ребенок.
— Вон наша родина-то орет, — кинулась к зыбке Наталья.
Она ласково заговорила, утешая ребенка и расстегивая кофту.
Егор просветлел. Сразу, одним словом жена направила по-новому все его мысли.
«Да, Алешке уж тут родина!» — подумал Егор.
Третий сын родился у него. «Один сын — не сын, — говаривал он, — два сына — полсына, три сына — сын. Моим детям уж тут родина».
Силин начал, как и все, с поклонов, перечислил всю родню, описал, как построил дом, как завел пашню.
— Да еще пиши так, — продолжал он, — пиши, пиши, не смейся: «Тут на телеге ездишь — колеса красные от ягоды. На деревьях пирожки растут. Весло в реку воткнешь — стоймя плывет, не тонет: рыбы много». Иначе их не зазовешь!.. — при общем хохоте заявил Тимошка.
— Вот я не пойму, почему деды мои ушли из теплой стороны, от яблоков, — перебил его Бердышов. — Расейским хочется на Амур, а мне в Расею.
Гости стали расходиться.
— Ты бы взялся сына грамоте учить? — спросил Егор телеграфиста.
— Пожалуй, — охотно согласился тот.
Наутро Сергей увез письма в Экки, чтобы со станка отправить их первой почтой.
Дедушке Кондрату сладу не было со внуками, когда речь заходила про жизнь на старых местах. Васька и Петрован плохо помнили, как там жилось, но ничто российское, по их мнению, в сравнении со здешним не шло.
— Живете вы тут, верно, сытней и лучше, но старые-то места помнить надо.
— В России ичигов нету, — говорил Петрован. — Зимой — лапоть, летом — лапоть… Да еще, дядя Ваня сказывал, лаптем щи хлебают.
— Река — мелкая.
— Соболя нету, только зайца лови.
— Тебе хорошо, — отвечал дед, грозя белым дряблым пальцем. — Тебе уж после меня в землю ложиться. А мне-то как — первому: болота, глина, а я один буду… — Старик всхлипнул. — Тут и кладбища нет. Зароют на бугре. А потом какой-нибудь дурак кости вытряхнет… или водой их размечет…
Расстроенный старик пошел запрягать коня, чтобы ехать за дровами. День был сумрачный, небо заволокло тучами.
Едва дед завел Саврасого в оглобли, как в воротах появился Бердышов. Иван был навеселе. Мохнатая соболья шапка его в снегу.
— Ну что, дедка? Письма уехали? Слава богу!.. Ты не серчай на меня. Ты ведь только говоришь про Расею, а сам, поди, рад, что выбрался оттуда.
От волнения руки у старика затряслись, и он выронил оглоблю.
— Нет, ты не думай так. — Дед отставил дугу в сторону. — Там земля, знаешь, вся сплошь запахана…
Дед подозревал, что все неуважение к старой родине идет от Ваньки Бердышова.
— Ну, что ты расстроился? — воскликнул Иван. — Я пошутил. Сам же я русский, всегда Расею помню и желаю туда съездить.
Иван, тряся головой, пошел со двора.
Старик огляделся, схватил бич и вдруг, размахнувшись, стегнул Ивана ниже спины так, что тот подпрыгнул.
— Ты че это? — обернулся он. — Больно, дедка!
— Ничего! — сурово ответил старик. — Иди с богом. Про Расею больше не шути!
Коротко подстриженный, в сапогах и в русской вышитой рубахе, Айдамбо стоял перед Иваном. С ним приехал Покпа.
— Сватаемся, — коротко и добродушно сказал старик.
— Здорово, Покпа.
— Моя теперь не Покпа! Моя крестили, русское имя дали. Теперь моя другой имя… Мария!
— Как, ты сказал, тебе новое имя? Повтори.
