Амур все бьет и ломает. Тальниковый лес с подмытого треснувшего берега плетнем повалился в реку.
Улугу подъехал к обрыву в оморочке.
— Берега нету, пристать некуда? — крикнул он Силину.
— Чего сердишься? — отозвался Тимошка.
Гольд не ответил ему, с досадой вытащил оморочку в кустарник, швырнул ее и, захватив вещи, проворно полез на обрыв. Забравшись наверх, он оглядел реку, лес, озеро, с досадой что-то пробормотал и побрел к огороду Кузнецовых. Там сел на сломе и закурил трубку, глядя, как работают хозяева.
— Ну, как живешь, Улугу? — подсел Федюшка. — Дай закурить…
— Худо! — отдавая берестяную коробку с табаком, ответил гольд с таким выражением, как будто это само собой разумелось.
— Чем же худо? — подошел Егор.
Гольд покосился на него и смолчал.
— Что молчишь?
Улугу поглядывал по сторонам. Вид у него был такой, как будто русские к нему приехали и пристают, а он не желает разговаривать.
Видя, что Улугу не в духе, Кузнецовы снова принялись за дело.
— Ребята, не досаждайте ему, пусть одумается человек, — сказал отец.
Улугу долго сидел и курил.
— Ну, худо, что ли? — восклицал Улугу, сидя вечером в избе Кузнецовых. За столом у него отлегло, и он стал разговорчивей. — Лед прошел, а гусь дорога нету?
— Как это гусям дороги нету?
— Конечно, гусь надо другую дорогу искать. Старая дорога пропали. Вот с колокольни гуся стреляли. Теперь другой дорогой летает.
Кузнецов недоумевающе смотрел на гостя.
— Ты заговариваешься, — заметил Тимоха.
Улугу метнул злобный взор на Силина.
— Гусь раньше близко садился, а теперь далеко. Раньше как раз на протоке садился. Чистенький такой коса, гусей много сидели, — оживляясь, с умилением сказал Улугу. — Ружьем палить прямо из дома можно… далеко не ходить.
— А теперь?
— Что теперь! — махнул рукой гольд. — Теперь косу затопило, вода верхом ходит, оморочкой ехать надо далеко, однако, кругом острова.
— Парень, кругом острова ехать — руки отмахаешь, пол версты будет. Конечно, из дома лучше бы тебе стрелять…
— Кто же виноват, что косу затопило?
— Кто виноват! — зло воскликнул гольд. — Русский виноват!
— Как так? Ведь это в прошлом году гусей стреляли. Разве гусь помнит?
— А разве нет? Что его дурак, что ли? Косу еще не затопило, гусь на старое место летал, а поп как раз на колоколе каждый день играл, пугал, наш гусь обратно пошел. Конесно, если не русский, так кто виноват. Моя, что ли?.. Конесно! — оживляясь, продолжал Улугу. — Рыбка тоже пугали. Дерево стучит…
— А рыба слышит, что ли?
— А че, его глухой? — с обидой воскликнул Улугу. — Когда лес рубили, его слышит…
— Парень, ты здорово по-русски говорить стал, так и режешь.
— Конесно! Худо, что ли! — с гордостью ответил Улугу.
— Ну, это все ничего! — сказал Егор. — Как оспа-то?
— Оспа, его ходит… Уже недалеко. У нас в деревне одна старая фанза была, где Покпа, Айдамбо жили, знаешь? Айдамбо новый дом строил, и Покпа туда пошел. А старый фанза бросали. Туда чужой бедный люди приехал и поселился. Там оспа теперь. Еще у нас много людей теперь голова болеют, — пожаловался Улугу. — Они понимать не могут ничего.
— Верно, много гольдов за эти годы тряхнулись умом, — согласился Тимоха.
— На нашем озере теперь худо жить. Сибко сум…
— Какой сум?
— Ну, его сумит, гремит, народ чужой ездит. Как праздник, так идут, кричат, рыбка пугают…
— Парень, это в голове у тебя покоя нету, вот ты и придираешься, — обнял гольда Тимоха. — Ты лучше оспы бойся. Эту фанзу сжечь надо и людей к себе не допускать.
— Че тебе! — со злом скинул с плеча его руку Улугу. — Наса саман тихонько играет, — продолжал он про то, что тревожило его, — гуся, рыбу не пугает. А тот играет — сибко сум…
— Как это поп играет?
— Колокол его, у-у, как играет… Сибко колокол стучит, Саман бубен играет, а поп — колокол. Все равно бубен. Только бубен веревка нету. Все равно богу молится.
— Поганый ты нехристь! — рассердился дед и отошел.
Улугу нахмурился.
— А как огород-то?
— Гохча копает, — ответил Улугу. Но его тревожили общие вопросы, а не огород. — Теперь каждый дом свой саман есть. Кругом люди заболел. Жить трудно.
— Вы еще не видели, как бывает трудно жить. Вам только руку протянуть — мясо в тайге ходит.
— Нам не трудно, что ли?
— Гуся, рыбы у вас до черта.
— Что тебе, скажи! — с презрением воскликнул Улугу. — Разве гусь всегда тут живет? Зимой, что ли, он летает? А сегодня опять какой-то русский озером ходил и пугал все. Прямо не знаю, куда от русских деваться!
— Спокойно не живется?
— Нет!
— На русских и русским же жалуешься, — молвил Федя.
Улугу не ответил.
Уральцы были ему соседи, к ним уже все привыкли, и они, по убеждению Улугу, не считались теми русскими, которые мешали жить.
— У нас бога нету, что ли? Че наш бог худой? — вдруг с обидой обратился Улугу к деду.
— Бог на небе живет!
— Наса маленький бубен играли, ево все равно слышит.
— Бог-то все слышит, — с угрозой отвечал дед Кондрат.
— Конесно, бог один.
— Бубном чертей гонять, а не богу молиться, — сказал Федя.
