— Все равно! Колокол тоже помогает, — подхватил Силин. — У-у, черти колокола боятся, ка-ак ударит — и враз чертей отбивает. Они, знаешь, черти эти, на приступ лезут, человечью душу схватить, а он их как крупной дробью. Вот заметь, парень, стало почище у вас на озере.
Улугу молчал, видимо сравнивая в уме, как шли дела с чертями раньше и как теперь.
— Все равно русский пришел — худо! — решительно молвил он и повалился на лавку, не выказывая ни деду, ни Егору никакого внимания.
Так много на отвлеченную тему, да еще русским наперекор, он никогда не говорил. Поэтому устал до изнеможения и едва прилег, сразу уснул и захрапел.
В том, как рыба ходила, какой дорогой гусь летал, была, казалось, прежде стройная гармония жизни. А теперь то тут, то там, и в больших делах и в мелочах, эта гармония нарушалась. Приход русских, рубка леса, постройка церкви интересовали Улугу. А вот гуси колокола испугались. Мелочи сильней всего досаждали Улугу, и он не мог смириться с тем, что весь строй старой жизни разваливался. Что бы ни случилось, Улугу казалось, что во всем виноваты русские. Конечно, их мало, а тайга велика, но они лезут всюду. Они проникли в душу Улугу.
В беседе с Кузнецовыми Улугу не высказал и малой доли того, о чем думал. Он говорил про гусей и про рыбу, про зверей, про рубку леса, но не в этом было главное. Он знал: гусей и рыбы еще много, стоило только отъехать, протянуть руку за ними. Улугу чувствовал другое: что жизнь теснит его, что все делается по-новому. Русские заводят все по-своему, и из-за них приходится все переворачивать.
Отдохнуть, уйти, сбежать от русских можно, но в своем уме и в своей душе, он чувствовал, завелось что-то русское. Временами он ненавидел и огород, и жену, и Егорку…
Дым с релки от громадных костров, разводимых корчевщиками, гнал мошку и комарье. Сейчас Улугу казалось, что жаль было даже мошку. Хотя эта мошка надоедала и ему, но он сочувствовал всем, кого гнали русские. «Это наша мошка, — думал он, — зачем ее так пугать? Если надо будет, сами прогоним, и нас она так не кусает, как русских».
Колокол гремит — Улугу жить мешает. Слова не дает сказать. Кругом летит звон. Русский поп доказал Улугу, что молиться по-старому неправильно. А по-новому, правильно молиться у него не лежала душа. А по-старому хотелось, а оказывалось, неправильно…
Гольд остался в Уральском ночевать.
— Домой неохота идти. Тут лучше. Там русский ходит, шибко мешает.
— Ах ты, камский зверь! — сказал дедушка.
— Верно, тут без русских спокойней, — сказал Федя.
Наутро Улугу помогал бабам на огороде. Вдруг, оставив лопату, в шляпе, щурясь, заковылял он к Наталье.
— Вот этот худой, расти не будет, — заметил он и ткнул черным пальцем гниль, стержнем ушедшую в сердцевину картофелины.
Улугу зажился в Уральском.
— А тебя дома не хватятся? — спросила его как-то Наталья. — Ты сказал, куда поехал?
Улугу некоторое время молчал раздумывая. Он не сказал, куда поехал. Уж так велось, что любой из мужчин подолгу не бывал дома и вестей о себе не подавал. Дома о них особенно не беспокоились. Айдамбо однажды пропадал полгода.
— Бабам зачем знать? — сказал Улугу. — Сами, что ли, не проживут? Рыбка рядом в озере, птицы до черта много.
— А огород? Или ты зарекся огородничать?
— Пошто зарекся? Бабы посадят.
— А они умеют?
— Как же!
— Ну, тогда им еще лучше, что тебя нет, на тебя не работать. У вас ведь бабы все на вас делают. А мужик, чужой ли, свой ли, проезжий, какой ли другой, всегда найдется. Пока ты у его бабы, а он у твоей!
Бабы засмеялись.
Пришел Савоська и позвал Улугу:
— Ну, пойдем ко мне, работать будем.
— Что такое?
— Надо зимнюю белку разобрать по сортам. Поможешь мне?
Улугу оставил лопату на недосаженной борозде и поспешил к Бердышову.
— Эх, огородники!! Ему и горя мало! — молвил дед. — Вот как его к земле пристрастишь? Услыхал про белку и все бросил! Мало еще поп их за волосья таскает!
Савоська нашел для Улугу самое приятное занятие — разбирать белку по сортам.
Смуглые, оба с косами, с трубками в зубах, гольды целый день копались в груде мехов.
Савоська и Улугу сетовали на жизнь, но друг друга не слушали. Савоська жаловался на жену брата, что обижает его, не дает жить дома, а Улугу — на русских.
Улугу был рад-радешенек, что ему пришлось заниматься купеческим делом. Перед ним товару на тысячи. Тут белки и синие, и темно-пегие, и голубые, и даже белые. Савоська открыл перед Улугу все пушные богатства Бердышова.
У китайцев не бывало столько мехов. «Мы сейчас самые богатые!» — думал Улугу. Он отродясь не видел столько белок. Шкурки разбирали по цветам, по глубине меха, по размеру, упаковывали в тюки. К июлю Савоська должен был отвезти часть этого товара в Хабаровку знакомым забайкальским купцам, наезжавшим туда каждый год.
Улугу, жизнь проведший на добыче пушнины, живо сообразил, как надо подбирать меха, выучил слово «сорт» и уже знал, какая белка идет в первый, какая во второй и третий.
— А соболь тоже есть сорт?
