Долго еще читали письмо крестьяне, плакали, а потом смеялись.
— Агафон-то женился! Ух-хо-хо!.. На Марье! Гляди… Слыхал, а Маруська-то…
Все так развеселились, что парнишки, сидевшие в углу на дедовой кровати, решили, что чтение окончилось, и забренчали на бандурке.
— «А у нас другие лямки надели, пошли в город искать заработки. Напишите, как вы шли дорогой. И еще нам бы узнать про Амур. Лука говорит, что на Амуре люди живут с двумя головами, и мы не знаем, верно ли, и как вы там живете. Еще ждут войны, и на Каме наборы, говорят, начались…»
— От благодетеля Луки мужик из Расеи готов к людям о двух головах уйти, — заметил «сопровождающий».
— Звать бы их! Да сами не знаем, где жить будем, — со злом сказал молодой Кузнецов.
— Кто выживет-то, может, дойдет! — добавил дед. — Эх, жизнь!.. А тут, гляди, опять погонят…
Наутро вперед пошли лыжники пробивать сугробы, повели за собой подводу с вешками.
Обоз тронулся, звеня колокольцами. Снежные вихри еще ходили по релке, но пурга уж стихала. Сквозь волны снега, несущегося в выси, проступало солнце. Ветер мел снежную пыль, засыпал набело ямщикам складки дох и полушубков, порошил на лошадей, на их белую, в обледеневшем поту шерсть.
Уехали Федька, Петрован, ушли солдаты охраны.
На другой день в собственном возке с застекленным окном и с печкой с железной трубой в кожаном верхе явился в Уральское Петр Кузьмич Барсуков. Он глубоко возмутился, услыхав, чем пугал крестьян Телятев.
— Это глупости, конечно! — воскликнул он.
Но Барсуков сам очень расстроился таким известием. Мужики заметили это.
«Неужели что-то есть?» — думали они.
Барсуков говорил крестьянам, что быть этого не может, ни в каком случае людей, с таким огромным трудом устроившихся на новом месте, не выселят.
— Эта земля ваша по закону, — говорил Барсуков, а сам думал, что если речь зайдет о поддержании авторитета станового, то вся полиция будет заодно и, пожалуй, мужиков прижмут, может быть, спровоцируют на бунт. «Какая бессовестная полицейская выдумка! Даже один такой разговор Телятева — преступление, глумление над людьми, над их идеалами. Если мужики не станут платить становому, он найдет какое-нибудь средство вымогательства. Он пронюхал, что тут золото… Чего у нас не случается! Телятев — ехидна, от него всего можно ждать. Будет пугать людей насильственным переселением, требовать меха, золото. Станет развращать их, подавать худшим из них дурной пример».
Петр Кузьмич решил ободрить крестьян, дать им веру в собственную правоту.
— Я слыхал, Кондратьич, — сказал Барсуков за обедом у Егора, — что ты стал золото мыть.
Егору не хотелось признаваться. «Чем меньше люди будут знать, тем лучше, — думал он. — Дело все же незаконное».
— Нет, не мою, — ответил он твердо.
— Моет, а сам боится, — подавая к столу и улыбаясь, молвила Наталья, не расслышавшая, что сказал муж, и никак не полагавшая, что он может соврать.
— Выручает тебя жена, — весело оказал Барсуков. — Меня не бойся. Мне можно все оказать.
— А это вы про что? — спросил Кузнецов, как бы спохватясь. — Про прииск-то? Да в свободное время что же не мыть! — Он помолчал; степенно погладил бороду и добавил из гордости, желая показать, что ничего не скрывает: — Мы и зимой моем.
— Неужели и зимой? Я никогда не видел, чтобы мыли зимой.
— На прорубях. Черпаем песок и моем.
Егору стало неловко. Он решил, что следует доказать, что ничего не скрывает. Он предложил Петру Кузьмичу съездить на промывку.
— А ты не боишься, Егор Кондратьич, что каждый захочет получить от вас это золото? — спросил Барсуков по дороге на Додьгу.
Егор смолчал. На новой земле он страстно желал видеть свой род сильным и многолюдным, дать ему закалку, сноровку, достаток, призвать сюда народ со старых мест, помочь новоселам укрепиться. Пока что сделано мало. Небольшой достаток вытрудил Егор своими руками. А золото придавало народу силу, было ему подмогой на нови, там, где жизнь давалась вдесятеро трудней. Уже составилась старательская артель. Айдамбо на днях явился с женой, сказал, что «желтых соболей» пришел ловить. Парень вообще не дурак: поповской выучки.
Среди берегов с черными елями и белыми и черными березами на льду горной речки темнел бревенчатый балаган с трубой.
— Да ты, Егор Кондратьич, изобретатель! Это же целая фабрика! — воскликнул Барсуков. — Как у тебя силы хватает все сооружать?
— Кое-как все слажено. Наскоро, — уклончиво отвечал мужик.
Это все, как и мельница, и невод, и баня, сделано было не одним Егором. Кроме Кузнецовых, тут трудились Бормотовы, Силины, китайцы, гольды, Айдамбо с Дельдикой, каторжники. Но Егор не стал говорить про артель.
В балагане маленькая железная печь. В углу поленница дров. На льду, чтобы не таял, когда жарко, настил из сухой травы. Прорубь укрыта деревянной лежачей дверью.
Егор затопил печурку.
— Ребята приходят и моют. Я печь поставил.
— Чтобы не простудились?
— Нет, чтобы лоток не обмерзал. Балаган на полозьях. Вымоем место, потянем на другое.
— Коня запрягаешь?
— И сам утащу.
Егор поднял дверцу над прорубью.
— Не оступитесь!
— Да тут не глубоко.
— Утащить может, течение быстрое.
