Только Агафон, Авраамий, Николай, Володька и Савоська жили без семей, по-прежнему работая на других более, чем на себя.
По льду Амура тракт обычно открывали в декабре, после Николы. Проезжал кто-нибудь из начальства, проверял, поставлены ли вешки. На этот раз ждали нового станового Телятева. Мужики знали, что это он летом взял двадцать пять рублей у Агафьи за то, что отпустил с разбитой баржи каторжанку Ольгу.
— Что-то черт с граблями не едет, — говорил про него Силин. — Наверно, запьянствовал…
Силин, рыбачивший на прорубях, уверял, что шуга — битый лед, намерзший под материковым, становым, — уже не цепляет снастевых веревок, значит лед утолщился, стал крепок, поэтому и перевозки скоро начнутся.
Мороз все крепчал. Под дальним берегом курились обширные полыньи, застилая и сопки и реку густым туманом.
Как-то ранним утром во мгле послышался звон колокольцев.
— Едет!
Открытие тракта — большое событие. До того живут мужики всю осень, как на необитаемом острове.
Все собрались у почтового станка — избенки, построенной солдатами, около которой стоял полосатый столб с орлом.
— Что нос трешь? — спрашивал Савоська у Егора. Старый гольд перепоясан кушаком по-ямщицки, с кнутом в руках. — У русского нос большой, поэтому мерзнет.
Колокольцы быстро приближались. Рослые гнедые мчали вовсю. Не сбавляя бега, кони поднялись на обрыв и, кидая кошевку по рытвинам в снегах, понесли мимо изб. Правил вятский ямщик Протасий Городилов.
— Потише! Потише!.. — раздался тонкий голос станового.
Доха его распахнулась, между красных мехов стало видно бледное плоское лицо в веснушках.
Протасий уперся ногой в корку снега. Возок валило набок. Ямщик спрыгнул, налег грудью на облучок. Крестьяне остановили коней.
Становой вылез и, волоча шубу, пошел в избу Барабановых. За ним вылез из кошевки сопровождавший своего начальника полицейский.
— Здравствуй, хозяйка! — входя в дом, кивнул становой Агафье.
Мужики обступили взмыленных коней, помогали ямщику распрягать их, закладывали в кошевку своих, свежих. Потом все отправились к избе Барабановых.
— Посмотреть, что за новый становой! — приговаривал Тимоха, с деланным страхом забираясь на крыльцо.
— Телятев! Не в насмешку ли теленком назван, — молвил Егор. — Но зубы, как у хорька.
— Людьми торговал, — подтвердил Тимоха. — Слупил большую деньгу.
Силин приоткрыл дверь, заглянул, отпрянул, прикрыв ее, перекрестился, посмотрел на Егора, потом снова приотворил и, набравшись духу, вошел в избу.
Мужики, кланяясь и снимая шапки, вошли за ним.
Становой, сидя за столом, пил водку и закусывал. Перед ним стояла черная и красная икра, осетрина, копченая горбуша. У самовара хлопотала тучная Барабаниха. В синем платке она казалась еще смуглей.
— Рыба если обмякнет, то, как ее ни копти, сгниет, — из кожи вон лез перед становым Федор. — Я первый тут стал коптить рыбу. Как поймаешь, скорей надо вешать в дым. Вот покушайте.
— Созвать всех, — показывая бледным, дряблым, маленьким пальцем на мужиков, вымолвил Телятев.
Рыжий и тщедушный, с бабьим голосом, становой совсем не представлялся мужикам грозным начальником. Он казался вялым, мерклым, все делал словно нехотя, небрежно: не то был обижен, не то ему все не нравилось.
— Да все вот пришли, — приговаривал Барабанов.
— Все собрались? — косо взглянув на мужиков, спросил Телятев.
— Все…
Становой нахмурился и, не обращая никакого внимания на мужиков, опять как бы нехотя стал тыкать вилкой в тарелку. Тут же сидел полицейский, уплетая икру и копченую рыбу.
После завтрака Телятев поднялся. Сразу вскочил полицейский.
Федор надел на станового шубу.
Ни на кого не глядя, Телятев прошел мимо расступившихся мужиков.
— Покажи мне деревню, — сказал он на улице Федору.
Но что бы тот ни показывал, становой хмурился недовольно и смотрел на все так, словно все это было ни к чему, а когда ему показали мельницу, он махнул рукой и отвернулся.
Илья держал коней. Егор не пошел с начальством. Остальные мужики ходили следом за Телятевым.
Никто не мог понять, что все это означает. Опился ли становой по дороге и теперь не в своем уме с похмелья, или у него какой-то злой умысел?..
Телятев вдруг пошел быстро к барабановской избе, приказав мужикам следовать за собой. Он опять велел позвать всех. Кликнули Егора.
— Так хорошо живете? — когда все собрались, спросил Телятев, улыбаясь как-то кисло.
— Не жалуемся, — отозвались мужики.
Вялый и болезненный на вид становой, похоже было, не собирался их допекать придирками. Такой казался неопасным.
Телятев помолчал, поморщился, достал какие-то бумаги, нехотя перелистал их и вдруг быстро свернул и спрятал.
— В своем ли уме человек? — шепнул Силин на ухо Егору.
Телятев обежал мужиков взором и потупился.
— А как охота? — спросил он.
Мужики стали было рассказывать про свои промыслы, но Телятев опять махнул рукой, приказывая замолчать.
— Ну, так вот, — проговорил он тонким голоском и строго оглядел присутствующих. — Все, что вы мне показывали, теперь не нужно. Вам придется переселяться на новое место.
