— Че, Егорка! Моя дурак, што ли, — сказал Улугу. — Моя целый баржа муку видел. Если начнем так молоть, сколько времени надо?
Егор показал ручную мельницу, а вот теперь построил огромную ветряную. Улугу бывал там. Видел, как засыпают зерно и как сыплется мука. Ел лепешки из этой муки.
Привыкший к суевериям, Улугу часто все новое, невиданное полагал связанным с нечистой силой. Духа видел он и в пароходе, и в мельнице, и в магазинном ружье.
— Я сначала думал, — говорил он, — что мельница спрыгнет на лед. Начнет скакать, как шаман, меня схватит. Мельница на бурхана походит. Есть бурхан Ай-ами с четырьмя руками.
Понемногу все становилось понятным.
— Замерз? — спросил Егор.
— Нет, моя не замерз, — отвечал гольд, хотя шея у него была открыта ветру, — мороза еще нет.
Егор в рыжей шапке, на меховых лыжах с белыми наконечниками. Он широко взмахивает и втыкает на бегу в снег палку с сохачьим рогом. В молодости Егор хаживал на лыжах, и теперь старое уменье пригодилось.
— Егорка, быстро бегаешь. Я раньше думал — русский большой, как по снегу пойдет? Однако, утонет.
— У нас солдаты старики были — воевали на лыжах, — отвечал Кузнецов. — Да не на таких, а на голицах. А на параде этому не учили. Сами на войне уловчились.
— Тебе ноги длинный, ты сам сухой, бегаешь, как сохатый.
Лыжи хороши, ничего не скажешь: богатые, по росту мужика, широкие, как хорошая доска.
Егор в знак благодарности отдал Улугу кулек муки. Отблагодарил за все сразу.
Заткнув деревяшки от чехлов с наконечниками за пояса так, что копья длинными палками волочились по снегу за лыжами, охотники шли по следу маленького черного медведя-муравьеда.
Подниматься в гору на голицах нужна особенная ловкость. Сменив свои стертые лыжи на новые, Егор легче взбегал на сопки. Шкура, подшитая под лыжу, не скользит и на самом крутом подъеме упирается крепко колкой шерстью в снег.
Возвратившись в деревню, охотники принесли соболей, пойманных сеткой с колокольцами.
Улугу запорол двух медведей.
— А Силин ушел далеко, — рассказывали сыновья Егору. — Нынче взял запас, нарты. Ружье у него хорошее.
— Егорка, — звал Улугушка, — пойдем и мы!
Он уверял, что вблизи моря за Амуром соболей очень много. Егор не хотел уходить так далеко от дома.
Улугу опять гостил у Савоськи, когда приехал Покпа, жаловался на сына, что напрасно ушел из дому. Савоська защищал Айдамбо. Гольды поспорили, потом выпили, помянули былое и решили втроем сходить на дальнюю охоту.
— Пусти с нами Ваську, — сказал Улугу, придя утром к Кузнецовым.
Егор узнал, что с Улугу пойдут Покпа и Савоська. «Люди-то они надежные, — подумал он, — случай редкий!» Егор желал, чтобы дети его приучались к тайге.
— Как же Савоська от торговли уйдет?
— Ничего. У кого меха будут, подождут.
— Тятя!.. — умоляюще молвил Васька, узнав, из-за чего приходил Улугу.
— Что же, ступай. Только соберись хорошенько.
Копья Егор сыну не дал. Он не очень верил в это оружие. Васька пошел на новых лыжах, с новеньким, купленным у Бердышова винчестером.
Долго смотрели отец с матерью, как Вася шел крупным шагом на лыжах через реку следом за нартой, запряженной собаками.
Сын уж подрастал. Ноги у него становились все длинней…
Впереди брел Покпа, пробивая снега, за ним Васька. За Васей — Улугу и Савоська.
Нарта и четверо охотников шли долго, становясь все меньше. Вот уж чуть заметные точки да черточка чернеют у подножья сопки, что огромным сугробом залегла за Амуром.
А за сопкой — хребты. Васе лезть на них… Материнское сердце болит. Подумать страшно, ведь слабое дитя, сосавшее ее грудь, пойдет через эти утесы.
А отцовское сердце надеется на сына, на его крепость, сноровку. Да и гольды не малые ребята, знали, кого брать с собой. Гнилого не позвали бы в такой далекий путь. Горд Кузнецов, что гольды признали его сына годным к охоте, взяли с собой.
Силин охотился в тайге в одиночку.
Однажды возвратился он под вечер в свой балаган и увидел, что там спиной к огню сидит гость — оборванный мужичонка лет сорока, длинноволосый, с бородкой клинышком. От его рубахи смердило потом и прелыми хвойными ветвями. Одежда его бедна, но ружье дорогое, неизвестной Тимохе системы.
Гость сварил похлебку, прибрался в балагане.
Силин поздоровался, гость поклонился ему. Тимоха достал из-под потолка мешок с хлебом и на поду от костра отогрел мерзлый каравай — тот стал пышный и горячий, такой точно, каким унесла его Фекла из печи на мороз в ночь перед мужниной дорогой.
Охотники сели обедать. Гость оказался из переселенческой деревушки с морского побережья.
— Далеко же тебя занесло! — удивился Силин. — А как вас по имени-отчеству?
— Михаил Порфирьич!
«Что-то мне лицо его словно бы знакомо!» — подумал Тимоха.
Мужичок рассказывал, как привезли крестьян на берег моря и как они мучились, боялись моря, все на Амур хотели уйти, но теперь привыкли, построились, расчистили пашни.
После обеда мужик чинил дыры на куртке.
— А ты откуда? — спросил он и удивился, услыхавши, что Тимоха с Амура.
— А разве не далеко до моря? — спросил Силин.
