— Далеко! Суток четырнадцать надо плестись, верст триста будет.
— И к нам не ближе.
— Побывать бы на Амуре!..
Тимоха натопил воды из снега, помыл кипятком посуду.
— Нам бы к морю дойти!..
Тимоха и Михаил ночевали вместе. Утром они пошли в разные стороны, а вечером опять сошлись в балагане.
— Что же, — спросил Тимоха у Михаила, — у вас уж дальше пошел океан, берега не видать?
— Одна вода, — ответил охотник.
Михаил натопил снега в котелке и вымылся до пояса, выстирал рубаху.
Силина занимал этот человек. Был он такой же мужик, как и сам Тимоха, — невелик ростом, рыхлый и мягкий на вид, коротконогий, но видно, что скороход и хозяйственный. Дошел он пешком до Тихого океана, теперь зимами промышлял под Сихотэ-Алинем.
— Пришли мы на море, волна рушит берег, шумит, ветер воет, нет никого, только чайки летают. Лес стоит — лиственница. Я думаю: «Дай погляжу с горы. Раз есть гора, то получу себе удовольствие». Залез на сопку, посмотрел вниз, там сопки залегли в море мысами, как будто кто разные сапоги в ряд выставил. Придет в год раз казенный пароход из Владивостока. Семенов с Сахалина морскую капусту в Китай возит, товар привезет. Шхуны приходят… Больше норвежские и американские.
Про норвежцев Тимоха слышал впервые.
— Жили староверы, как звери, от людей прятались, нас сторонились. Они тоже переселенцы… Охотники…
Михаил расспрашивал про Амур. Он слыхал, что на Амуре — житница, хорошие земли.
— Как же ты через хребет перелез? — спрашивал Михаил.
— Головой, — отвечал Силин.
Михаил подолгу глядел на синие хребты Сихотэ-Алиня и пики, как бы искал, где удобнее перелезть через перевал.
— Вон место низкое… — показывал Силин. — А мы все к морю идем, у нас слышно, что у моря самая охота в лесах.
Под вечер тайга зашумела. Подул сырой морской ветер.
— Моряк идет, — сказал Михаил и закрыл вход в балаган парусом.
Мужик накидал снаружи снега, чтобы палатку не унесло.
— Моряк подует — сразу осопатит, — говорил он. — Надо снега нагрести…
Охотники долго рассказывали друг другу сказки, подкладывали дрова в костер. Поздно вечером легли спать в мешки, и Тимоха сказал:
— У меня братан, Вавила Силин, хотел за мной идти, но не ушел, струсил. Я ему писал письма.
Михаил молчал.
— Вот я смотрю на вас, — вдруг переходя на «вы», сказал Тимоха, — и думаю: словно где-то мы встречались.
Через некоторое время Михаил спросил:
— А Вавила не Оханского ли уезда?
— Оханского, — обрадовался Тимоха.
— Так я тоже Оханского…
— Силин Вавила…
— Я тоже Силин, — отвечал Михаил.
Оказалось, что Вавила и Михаил — родня, из соседних деревень. Тимоха узнал, что оханские переселенцы вышли следом за ним и Кузнецовыми, но их отправили по Уссури на берег моря, где и основали они в одной из бухт селение Оханские Новинки.
— Получается, что мы с тобой родня! — сказал Тимоха.
— А мы сразу за вами ушли. Это у нас прошел слух, что Силины пошли на Амур.
Михаил слыхал про переселение Кузнецовых, знаком оказался ему и Барабанов.
— Федька-то! Он все не хотел в своей деревне жить, к нам на кладбище в церкву хотел в сторожа наниматься. Как же, знаю! Теперь торговец стал богатый, говоришь?
— Быстро же вы окоренились! Видать, на море место богаче. Торговля, видно…
— Не-ет… Вот на Амуре у вас, сказывают, куда лучше.
Утром, взяв свое многозарядное ружье, Михаил, переваливаясь с лыжи на лыжу, ушел.
Накануне потихло, был снегопад, но поутру опять задуло.
Вокруг качалась, шумела и сыпала со своих ветвей потоки снега вековая тайга.
Тимоха вспомнил Ваньку Тигра и его насмешки, что у Силиных нет силы, что род Силиных изник. Нет, еще и у Силиных есть сила!
Тимоха подумал, что надо будет когда-нибудь добраться до моря, увидеть океан, побывать у братана. Поглядеть, как Силины живут на море, посмотреть и на Михайлову заимку, оханских-то новоселов! А Михаилу надо побывать на Амуре. Вот Егор подивится!.. Земляка в тайге встретил. Да еще своего сродственника! Но, пожалуй, никто не поверит и будут смеяться. Иван узнает, скажет: «Выдумки! Куда, мол, тебе!»
Утро.
Охотники зашли далеко. За лиственницами синей волной залег хребет. Три солнца поднялись высоко, но не разгорались, мороз слепил их.
Савоська, Улугу и Покпа мохнатые, в шкурах и белом инее, собаки в курже, лес, побелевший от лютого мороза.
Васька шел на лыжах, держась за палку, прикрепленную к нартам.
Охотники поднялись на хребет. Чуть намеченные голубым, где-то проступали горы. Долина была во мгле, как в дыму. Поблизости в клубах, тумана чернела вершина елки. Три огненных шара плыли над громадной молочной мглой.
Васька зажмурил глаза, чтобы куржа стаяла с ресниц и можно было лучше видеть. Но ресницы смерзлись, и пришлось сдирать ледяшки с болью.
Путь нартам — лыжню — прокладывают все по очереди, и Ваське приходится. Идти по целинным снегам трудно, но как ни вязли ноги, как ни трудно Ваське, а испарины на теле нет.
— Бежишь — не потеешь и не устаешь. Самый сильный мороз, — бормочет Савоська.
День был короток.
На привале Улугушка протянул Ваське чашку с жиром.
— Рыбий жир! Пей!
Васька выпил.
