Таня приподнялась на локтях, повела кулачками по мокрому лицу и стихла. И уж больше слез ее мать не видала.
Петровна даже обижалась: «Что уж это за девки нынче пошли! Мало ревела, пожалеть не дает себя как следует».
«Конечно, за кого-то надо выходить», — думала Таня. Она еще прежде хвасталась, что за своего не пойдет. «За дальнего выйду!» — говорила, бывало, она. А вот пришло время выходить за дальнего, она и не рада, что так хвалилась… Лучше бы за ближнего. Все бы дом рядом.
С нетерпением ожидала она второго приезда жениха. И вот Федька сидит рядом, угощает невесту семечками.
— Кедровые-то у нас тоже есть, кругом на сопках, — говорит он.
— Кедровыми-то зубы набьешь, — отзывается невеста.
— А мы подсолнух возвели.
— Вся деревня, сказывают, у вас в один хлыст, всего четыре избенки, — говорит Таня. — Наши ямщики найти не могли.
Девки прыскают со смеху. Федя краснеет густо и не знает, что тут можно ответить.
— У нас охотники хорошие! — бормочет он. — Илюшка Бормотов кабана палкой убил.
— Ружей-то нет, что ли? — спрашивает Таня безразлично и пренебрежительно.
«Эх, вот я попал! Ни одно слово не идет…» — в смятении думает Федя.
— Тоже вот Иван Бердышов…
— Какой Илюшка-то? — спрашивает красавица Дуняша, задушевная Танина подружка, бой-девка.
— Дядю Ваню знаем! Как заедет, пряников ребятам дает. У него уж, верно, ружье-то есть! — говорит Таня.
Она обнимает Дуняшу, и глаза ее смотрят теперь ласково-ласково, но, кажется, это поддельная ласковость, а на самом деле насмешка, лукавство.
Федя отводит взор поспешно.
— Дуняша моя ноги с ним стоптала, плясавши…
— А Илюшка-то какой? — бойко повторяет вопрос стройная, хорошенькая Дуняша. — Смуглявенький?
Федя не знает, что ответить.
— Черный?
— А кедровые мы огнем выжигаем, как гольды идут траву нокту собирать на болото, — говорит Федя деловито и серьезно. — Траву-то нокту знаете?
— Как же! — отпуская подружкино плечо, с насмешкой отвечает Таня. Она хотела отпалить, что пермяки, видно, с гольдами клад нашли на болоте. — Такое-то богатство! Ноги в траву закручивать!
— Такая, как осока, растет на опушке. Ее сушить да мягчить, говорят гольды, потом хоть спи на морозе — ноги не мерзнут.
— Как голодно, так и обутки-то поджарить, — замечает Таня. — Из рыбьей-то кожи!
Все прыскают со смеху.
— А вот пароходы нынче! Как у нас пароходная пристань… Подходят! Экспедиция нынче летом будет. Прошлый год, сказали, телеграф проводить начнут.
Тут слушательницы притихли. А Федя сообразил, что до сих пор толковал не про то. Он пошел про пароходы, про купцов, про товар американский и московский, про барыню, какую раз видел на пароходе.
Такие разговоры пришлись по душе и невесте и ее подружкам. Они больше не подсмеивались, а Федька не поминал про гольдов и охоту.
Однако когда расходились, Таня оказала подружкам тихо, но так, что и Федя услыхал:
— С ним уж ноги не замерзнут. Гольды-то ему траву на болоте…
Что она дальше говорила, никто не слыхал. Сдержанный хохот и прысканье девок так и мерещились долго в эту ночь Федюшке, который улегся на широкой деревянной кровати в новой избе Родиона, в то время как хозяева ушли в старую.
Татьяна подшучивала над женихом, но, когда Нюрка было просмеяла его, назвавши «зеленым», Таня вспыхнула и оборвала ее.
— Ах, ты! — вскричала Дуня. — Заступаешься? Уж влюбилась!
Погостив еще день, Федя уезжал. На прощание задумал он выбрать миг, когда останутся они вдвоем с невестой, поцеловать ее, но Таня дала ему такого толчка, что он отшатнулся.
«Ишь, как расхрабрился!» — подумала девушка.
Жених уехал. Шишкины стали готовиться к свадьбе.
Однажды после рождества, тихим мглистым голубым вечером, Таня вместе с теткой Ариной и с дядей Сильвестром подъезжала к Уральскому. Брат ее Мишка шел впереди на лыжах, искал дорогу, занесенную пургой вместе с вешками.
На релке завиднелись избы. Четыре крыши в снегу похожи были на пасхальные куличи с глазурью.
Толпа крестьян и гольдов с ружьями в руках, на лыжах и верхами с криками высыпала встречать невесту. Богатый тунгус Афоня, гостивший у Бердышова, выехал верхом на олене. Иван вынул револьвер и выстрелил. Со всех сторон охотники стали палить из кремневок и винчестеров. То тут, то там в синей мгле вспыхивало яркое красное пламя.
В жаркой избе молодых повенчал поп.
— А что Дуня не приехала? — улучив время, спросил у невесты Иван.
— Заришься на плясунью! — с укоризной ответила Таня.
Угощение на свадьбе было скромное: звериное мясо, рыба, пироги с ягодами.
— Один поп кашу любил, — рассказывал рыжий богатырь-священник. — Однажды приезжает на свадьбу, а хозяин говорит: «Мол, есть у меня, батюшка, бараний бок, гусь жареный, курочка, телятина, ветчина да колбаса, пироги с вязигой, осетрина с хреном, калачи… да еще каша. Что подать прикажешь?» — «Давай, — говорит, — мне сперва бараний бок, а уж потом гуся да курочку, телятину, тоже ветчину да колбасу. Пирог не забудь, да уж и осетрину… да калачи». А хозяин-то подивился: пошто поп кашу не просит? «А кашу-то, — сказывает, — батюшка?» — «А кашу-то опосля», — отвечает поп.
