— Вот невесту катают, носят на руках, — приговаривала Агафья, — а потом по башке ее!
Иван подсел в кошевку, где рядом с молодыми сидела Дуняша.
— Гляди, дяденька, тебе Терешка Овчинников за нее ноги поломает, — сказала Татьяна.
На другой день гости разъезжались.
— Ладно, что священник был, а то на Амуре живут невенчанны, — говорил Бердышов. — Родится ребенок — и не крестят его. В Сибири бывает, что человек уж за бороду схватится, а его только крестить. Крестится и сразу тут же венчается. Заодно поп кадилом отмахает.
Прощаясь, Дуняша сказала про Илюшу Бормотова, что приглянулся.
— Только смотри не обмолвись! — предупредила она Таню.
— Влюби-ка его, черта…
— Ну, дяденька, приезжайте к тяте, — прощаясь с Бердышовым, сказала Дуняша.
— Летом на Горюн собираюсь! — ответил Иван.
— На Горюн по воде ехать — руки собьешь, — ответила девушка.
— Я не один, работников возьму.
— Гольды какие работники! — как бы безразлично отозвалась Дуняша и мельком глянула на стоявшего поблизости Илью. — Русских бы нанял. Там ведь вода сильная!
Илья в это время смотрел на нее и живо отвел взор.
— Я могу нанять и русских в работники! — оказал Иван, задетый за живое.
Дуня чему-то засмеялась и села в кошевку. Колокольцы зазвенели.
— Вот девка какая приезжала красивая, — говорила Илье про Дуняшу его мать, — статная, брови соболиные… А, сынок?
Заботы о хозяйстве и детях не заслонили от Натальи беспокойства молодой невестки.
— Сама знаю, как в чужой дом входить, — говорила она.
Наталья часто ласкала Таню, проводила с ней долгие часы в задушевных беседах. Желая отблагодарить за доброту, а отчасти из страха — наслышалась и в песнях и в разговорах, как мучают невесток, если те работают плохо, — Таня изо всех сил старалась помогать ей.
— Какая прилежная, — замечала старуха. — Чистотка!
Таня понемногу привыкала к новой жизни в чужой семье.
— Мы невесток не клюем, — говорила старуха Татьяне. — Не из-за чего. Не то что на старых местах. Меня смолоду чуть совсем не склевали. Я знаю бабью-то долю…
— Напраслина! Напраслина! — сердился дед.
— Ишь, старый, слышит, оказывается!
— Не забыл еще!.. — шепотом пересмеивалась с молодухой Наталья.
Егор оделся полегче: рыжие нагольные унты, короткий рыжий пиджак, подпоясался натрое мочальной веревкой, встал на старые лыжи, подшитые коровьей красной шкурой.
Рыжая шапка, светлая борода, рукавицы красной шерсти.
— Весь рыжий, только гольдов пугать, — оказал дед.
Егор взмахнул палкой, ринулся вперед, в глубокие снега. Румяный Васька весело помчался за ним. Егор взобрался на сопку, вздохнул вольно.
— Вот она, заветная сторонка! Студеная да ветреная. Зато воля дороже всего. Теперь свой хлеб есть. Со своим хлебом можно походить, поохотиться. А ну, Васька, айда!..
Васька слушал отца и запоминал. Он плохо помнил старое, но от отца не раз слыхал, что тут вольней, чем на старых местах, и это радовало мальчика. А самому Ваське тут по душе. Не то что в голодной дороге, где чуть не все клянчишь у чужих, своего нет…
Вечером, возвращаясь домой, Егор приметил куржу на дереве. На ветке настыл пар, навис косматый иней. В снегу между поваленных ветром и занесенных снегом деревьев — обледенелое отверстие. Лед вокруг с прожелтью, словно из норы дышит курильщик.
— Медвежья берлога! В ней медведь спит!
Васька стоял ни жив ни мертв.
Егор вернулся домой, рассказал отцу про берлогу. Старик вызвался идти на медведя.
— Рогатину сделай, — оказал он Егору.
Всю семью занимала предстоящая охота. Таня принимала в сборах участие. Она была озабочена так, словно сама шла на зверя. Настрого велела мальчишкам не рассказывать, куда мужики идут.
На крутом камне Таня заточила острие и насадила на рогатину. Это понравилось Кондрату.
— Дочь охотника знает, как надо.
— Гольдов бы с собой взяли, — сказала Наталья.
— Зачем нам гольды? — отвечал Егор. — Сами должны…
Дед с ружьем, а Егор с рогатиной поднялись по Додьге, добрались по склону горы к берлоге. Слабый пар курился из дыры.
— Там не один медведь, — сказал Кондрат.
Старик был весело серьезен. Голубые глаза его сверкали из-под косматых пегих бровей. Дома, на Каме, медвежья охота когда-то слыла лихой забавой. Кондрат смолоду хаживал на медведей и мерял силу и ловкость охотников по схваткам со зверями.
Дед заложил ход в берлогу толстым колом. Егор запустил вглубь острую жердь и кольнул спящего медведя. Зверь заревел. Егор подхватил его шестиной, как бы желая приподнять.
Медведь, ухватив жердь, потянул ее к себе, но Егор не дал. Зверь забушевал и вылез, вытолкнув грудью кол и разворотив глыбы снега.
— Медведица!..
Егор встал на обтоптанной площадке, укрепился и приготовил рогатину. Медведица повела мордой и скурносилась, словно людской запах изъедал ей ноздри. Они вздрагивали, обнажая желтые клыки и десну. Дед выстрелил. Медведица взревела и поднялась во весь рост. Егор увидел когти и ноздреватую, иссосанную добела ладонь. Он сильно ударил зверя рогатиной и сразу повалил.
Медведица заревела и забилась головой, словно чесала ухо о сугроб.
— А там еще кто-то есть, — оказал дед, кивая на берлогу.
Егор запустил шестину в лаз.
