Пошел мелкий дождь. Мокли пашни, черная земля текла под ичигами пахарей, и сквозь нее проступала скользкая глина. Ветер разогнал тучи, выглянуло солнце и, как бы смиряя, успокаивало природу.
— Слаба здесь земелька-то, — замечал, возвращаясь домой мимо Егоровой новой росчисти, Барабанов. — Чем выше заползаем на релку, тем земля хуже. В прошлом году драли — перегноя больше было.
Сам он новых росчистей не делал.
— На болоте мертвая земля. Вот и надо ее живить, — отвечал Егор.
С первым пассажирским пароходом на Додьгу приехали старые знакомцы крестьян — рыжий богатырь-поп, исправник и чиновник, ведавший переселенцами, — Петр Кузьмич Барсуков.
Под берегом белеют палатки, виден шест с флагом, черная баржа стоит на якоре. Солдаты носят с нее грузы, сводят лошадей. Солдат с ружьем сидит у сходен. Дымит походная кухня. Весело, многолюдно стало на релке.
Переселенцы жгут, корчуют заросли, пашут землю, врубаются в глубь тайги.
— Этот корень я не осилю, — говорит дедушка Кондрат. — Мишку бы надо. Эй, Петрован, веди медведя!
Внук побежал к избе и привел зверя. Егор вырастил медвежонка и обучил его корчевать.
Подошли поп и господа.
— Вот зверь лесной на службе человеку, братия!
— Ну-ка, Миша! — улыбается Барсуков.
Он бодр, полон той энергии, которая бывает у городских людей во время первых весенних разъездов.
Тучный исправник, приседая, уставился на зверя желтыми зрачками. Медведь налег на вагу. Громадный пень с треском поднялся, вздымая корни. Зверь с ревом подлез под него, выворотил, перевернул и злобно стал рвать корни из земли. Все смеялись.
— Ну уж это он сам! Этому я его не учил, — сказал Егор. — Умный медведь, сам догадался. Васька, поди принеси ему юколы.
Зверь сидел на задних лапах и, слюнявя сухую рыбу, толкал ее в пасть. Вокруг жались лохматые собаки и с вожделением поглядывали на лакомство, завидуя.
Барсуков дал медведю кусочек сахару.
— Ну, теперь, Мишка, пойдем лесины валить, — сказал Егор.
Барсуков покачал головой, глядя, как медведь пошел за Кузнецовым не на цепи или веревке, а послушно, как собака.
Земля оттаивала. Уже не попадалось корней со льдом. С корчевки несло перегноем, прелью березовых листьев, соками, смолой. Густо пахла лиственница, мягче, прянее — пихта.
— Дала земля запах, разогрелась, — толковал дед Кондрат барину. — Зверь корень поднял, как лежачую дверь открыл. Так и подуло, как из подполья. Конечно, видать, на этом месте ладный перегной. Вот так и лазаем по релке, ищем, где земля получше. Пашня-то, гляди, штанами и разошлась!
Солнце светило ярко, отражаясь в медных солдатских котелках. Сидя поодаль широким кружком, солдаты ели деревянными ложками кашу.
— Видали, братцы? У мужиков медведь работает, — говорил розовощекий русый солдат, тот самый, что первым прыгнул с приставшей баржи. — Зверь землю корчует, кусты рвет с корнями. Я поглядел — прямо диво! Вот приспособились!
— Ты уж, Сукнов, все разглядел!
— Разведчик, так уж и есть разведчик.
— Занятно, братцы. Зашел на берег, гляжу: земля перепахана, дымки видать, народ сеять собрался… Давно уж я не видал вспаханной земельки!
Солдаты радостно улыбались, слушая товарища. Два года жили они, то строя посты на морском побережье, то выполняя другие работы в разных местах края. В прошлом году их посылали на Уссури и Ханку разгонять шайки хунхузов. Там зимовали, а весной весь взвод направили в низовья Амура строить церковь.
«Словно я тут уж жил когда-то, — думал Сукнов. — Все вроде знакомое, свое».
Нравилась ему тут и земля, хороши были лес и река — славное место избрали поселенцы.
— Эй, разведчик! — окликнул его Лешка Терентьев, сытый солдат с тонкими губами и маленьким горбатым носом, повар и пекарь. — А ты там не разведал насчет баб да девок?
Солдаты густо и дружно загоготали.
— Опять, братцы, хлеб сырой, — ворчал худой пожилой солдат. — Будто и пекарня своя. Ты, Терентьев, меня бы печь позвал, если сам не умеешь.
— Поди ты!.. — с насмешкой отмахнулся Лешка. — Без тебя управимся.
— Вор известный, — бормотал солдат. — Опять, поди, муку на водку променял.
Лешка ведал закупкой провизии, харчами и всей амуницией. Он коренастый, плечи широкие. На узком лице, как два пузыря, выдуло толстые щеки.
— Здоровый мужик! — говорили про него солдаты.
Строить церковь решено было на холме вблизи гольдского стойбища, над озером. Часть солдат уже работала там, заготовляя бревна для постройки. Туда же собирался поп: он говорил, что пока разобьет на Мылках палатку-церковь.
Баржа с кирпичами, с конями и с разными материалами сидела глубоко. Ее пришлось разгружать в Уральском, прежде чем вводить в мелководное озеро. Часть грузов оставалась в деревне. К вечеру солдаты закончили разгрузку. Они поднимались на релку, смотрели, как пашут и корчуют переселенцы. Приезжали солдаты с другой стороны реки. Там два взвода рубили просеку для телеграфа. Офицеры жили в десяти верстах выше, где в этом году продолжала работу экспедиция по промеру фарватеров. Все солдаты были из одного строительного батальона.
