Тереха Бормотов, темно-русый мужик огромного роста, со щербатым ртом и бородой лопатой, должен был везти начальство в лодке. Он притащил целую охапку весел и, разложив их на косе, стал выбирать пару. Двух одинаковых весел не находилось. Мужик опять побежал в амбар. Потом он не мог найти колков для насадки весел. Оломов рассердился, схватил Тереху за шиворот, тряхнул его.
Барсуков выбрал весло, чтобы править, и сел на корму. Они, наконец, отчалили.
Неподалеку от деревни встретилась лодка.
— Как это гольды ходят с таким парусом? Посмотрите — из рыбьей кожи, — сказал исправник. — В дождь, пожалуй, размокнет.
Гольды в лодке тоже заметили Оломова и забеспокоились.
— Турге… турге![9] — забормотал седой старик. На миг он бросил весла, ткнул пальцем себе в лоб, как бы показывая на кокарду, потом плюнул на руку и замахнулся кулаком. — Исправник дидю![10]
Гольды налегли на весла изо всех сил, и лодка понеслась прочь.
— Подлецы, что выделывают!.. Это они про меня, — пробубнил польщенный исправник. — Ну, я им задам!.. Кто в лодке ехал? — обратился он к Терехе. — Ты знаешь их?
— Где их упомнишь! Все на одно лицо, — с силой выгребая против течения, отвечал мужик.
Вчера солдаты не то перепутали все весла, не то украли, за это Терехе попало сегодня. Его разбирала досада и на солдат, которые берут вот этак, сами не зная что, и на Оломова.
«При Невельском гольды были наши друзья, — думал Барсуков. — Тогда чиновников и офицеров повсюду встречали с радостью. Много ли прошло лет, и вот надо сознаться, что гольд видит в кокарде символ мордобоя. Мы превратились в пугало…»
Расступились тальниковые рощи. Петр Кузьмич мечтательно смотрел на голубые просторы вод. За ними виднелись хребты — зеленые и светло-голубые, а еще дальше — темно-синие и снежно-белые.
«Что-то ждет этот край? — думал он. — Границы не охраняются — контрабандисты идут вовсю. А полиция заботится, чтобы у мужиков избы были в линию!..»
На возвышенном берегу проступили палатки. По воде доносилась заунывная солдатская песня.
— Ну, а как вы с гольдами живете? — спросил Барсуков.
— По-соседски, — отвечал Тереха.
— Дикий народ, — заметил исправник, — звери, а не люди. Больны поголовно сифилисом, трахомой, чахоткой. Чем скорее вымрут, тем лучше.
Тереха молчал.
«Такие же люди, — думал он. — Когда голодно, привезут рыбы, мяса. Хлеб приучаются есть, огородничать хотят».
— Надо бы вам гнать их прочь от себя, под пашни русских освобождать места гольдских стойбищ. Знаете, — обратился исправник к Барсукову, — как поступают с дикарями культурные народы? Разве считаются! Сгоняют их с места. Надо русскому быть смелей. Выживать эту сволочь, пусть идут в тайгу за мехами, а не сидят на берегу. Чувствуйте себя господами!.. Пусть уж попы-миссионеры возятся с ними, крестят их, учат, тогда, может быть, они людьми станут.
Тереха молчал, еще сильней и старательней налегая на весла.
— Да, наши мужики какой-то бестолковый народ. Видите, что говорит: по-соседски, мол, живут! Китайцы и те считают гольдов низшими существами, а наши не брезгуют. Что за темный народ! Нет, видно, из наших мужиков никогда не сделаешь европейца. Темнота! Ведь они язычники, а ты христианин! — обратился Оломов к мужику.
— Все божьи! — недовольно отвечал Тереха.
Вдали завиднелась коса, черная от множества сидевших на ней гусей. Сотни уток пролетели над лодкой.
— Охота здесь сказочная, — говорил Барсуков. — Вон что делается!
Он поднял ружье и велел Терехе быстрей грести. Вскоре над Мылками загремели выстрелы.
Вечером сытый Оломов в белой нижней рубашке сидел на походной койке. Вход в палатку был тщательно закрыт.
— Гнилой край!.. Гнус, туманы. На Амуре вечный ветер, сквозняк… Инородцы вымирают по причине отвратительного климата, — говорил исправник. — Кто поедет сюда служить по своей воле? Кому нужда тут оставаться жить? Я сам считаю дни и — давай бог отсюда!.. По нашему ведомству год службы здесь идет за два. Только это еще и влечет на Амур.
Оломов стал мечтать вслух. Он заговорил о наградах, какие ему еще следует получить.
— Если получше платить, дать побольше наград, орденов, то, знаете, сытому не страшно и в этом климате. Будешь себя чувствовать здесь этаким путешествующим англичанином. Только нужен комфорт и все такое.
«И вот этот человек только что распекал мужиков за то, что они не по порядку устраивают свои клинья и полоски, — с горечью думал Петр Кузьмич. — И всюду у нас так! Распоряжаются, учат, наказывают».
Барсуков сам занимал большую должность в области, но чувствовал себя бессильным что-либо предпринять. В дурных порядках он видел способ управления, более угодный власти, чем самостоятельное развитие края.
— А вы знаете, — сказал он, — когда эти переселенцы приехали, не были сделаны распоряжения к их приему. Я привез их сюда, и оказалось, что, кроме сена, для них ничего не заготовили. Но они выжили, справились!
— Ну, на то они и мужики, чтобы работать! — отозвался Оломов и, довольный, что вспомнил кстати такую старую истину, грузно лег на свою походную койку, так что под ним заходили ее скрещенные железные ножки.
