Петр Кузьмич задумался, глядя на пламя свечи. Вокруг палатки звенели, жужжали тучи гнуса. Барсуков вспомнил, как водворял он уральских мужиков, как ссорился с ними, и ему показалось, что все-таки славное то было время! Была здесь в те дни особенная, первобытная, девственная чистота. «Это я посадил здесь первых мужиков, — думалось ему. — Плохо ли, хорошо ли, но это мной основанная деревня. Я от души желаю ей добра! А гольды, видимо, действительно со временем исчезнут, ассимилируются или, быть может, вымрут. Ведь так было в Северной Америке и везде, куда приходил белый человек».
А Тереха, высадив господ, поехал под берегом. На мысу чернела лодка. Егоров приятель Улугушка в белой берестяной шляпе сидел на дюнах. Мужик кивнул ему и, немного подумав, повернул лодку и вылез на берег.
Улугу был глубоко расстроен.
— На Мылках поп церковь строит, — пожаловался он. — Стучит, поповские песни поет.
— Попа встретишь, — плюнь трижды через левое плечо, — посоветовал Тереха.
Улугу не впервой слышал от русских насмешки над попом.
Тереха поругал попа и исправника, и слова его ободрили Улугу. Он почувствовал, что не одинок.
Улугу поехал вместе с Терехой в Уральское. У него были дела к Егору.
С болота на релку прилетел кулик. Он запищал, заметался над пашней, над лошадьми и мужиками. Он порхал так быстро, что казалось, будто у него четыре крылышка.
«Тя-тя-я… Га-а… уу-ю!» — кричал он.
— Глянь, вьется, как комар, — молвил Тимоха.
— А нынче соловей свистел, — сказал Васька.
Кулик сел на бревно.
— Разорили мы все твое болото, — сказал дед и сочувственно добавил: — Ну, другое сыщешь. Наше болото тоже разорили!
Егор допахивал старую росчисть. Дважды и трижды проходил он ее каждый год. Нынче земля была прелая, перегнили в ней все корни. Бурая, мягкая, пушистая, широко раскинулась она двумя расходящимися полосами по всей релке.
— Идешь по ней, а она дышит. Новая земля! — говорил Егор жене. В земле была вся его радость, вся гордость. Эти две полосы, прозванные «Егоровыми штанами», поднятые в непрерывном труде, представлялись ему как бы живым существом. — Она, видишь, воду пьет и солнце в себя тянет. Вот и ладно, что ветер. Новая-то росчисть сейчас мокрая и глухая. Пусть ее обветрит, станет она живей.
Приехал Улуву. У него жесткое смуглое лицо и плоская, продавленная внутрь переносица, как след от пальца.
— Егорка, я «мордушки», где кочка, поставил. Вода большой, рыбка плескает, ходит травку кушает.
Вода прибывала, и рыба шла в озеро Мылки, на затопленные луга и болота на откорм.
У мужика и у гольда все рыболовное хозяйство было общее. Прошлую осень они ловили кету вместе, связывали свои малые невода в один большой. В свободное время вместе плели «мордушки» — корзины с узким горлом — для лова рыбы.
— А рыбы не привез? — спросил дед.
— Рыбы нету! — со вздохом отвечал Улугу. Он почти весь улов оставил в воде посредине озера, с тем чтобы завтра отвезти его домой. — Щука есть.
— Давай щуку. Щука да карась хорошая рыба!
— Карась наполовину сгниет, а будет жить! Такой живучий, — заговорил Васька.
— Сейчас птичка кричала, который вниз головой падает и кричит, — рассказывал Улугу в избе. — Верхом ходит — и сразу вниз: «Га-га-га!» А когда вёдро, ее нету. Ночью, однако, дождик пойдет. Егорка, ты завтра помогай мне! Поедем огород делать.
— А как батюшка, ездит к вам на Мылки? — спросил дед.
— Не знай, поп ли, батюшка ли, — лохматый такой, поет. Страшно, — признался Улугу.
— Смотри, начнет вас за косы таскать! — пошутил старик. Улугу снял со стены ружье Егора и куда-то собрался.
— Картошку мне вари! — велел он Наталье.
— Пошел, — кивнул старик вслед гольду, пробиравшемуся по кустарникам. — «Рыбы, — говорит, — нету, щука есть!» Эх, родимец! Щука-то разве не рыба? Ах, камский зверь!
Рассвело, но заря не занималась. Река, казалось, стала еще шире, оттеснила и принизила сопки на другом берегу. Она побелела и с высокого обрыва похожа была на густой туман, широко застлавший все вокруг. Одинокая черная лодка поодаль от берега на ровной белой воде казалась висящей в воздухе.
Над Амуром, где-то на высоком берегу, у самых изб, прокукарекал петух.
Егор взял ружье, мешочек с хлебом, тяпку, лопаты, лом и багор. Тихо. Слышно — утка летит, шелестит крыльями.
Егор спустился с обрыва.
— Ну, поехали! — негромко сказал он.
По утренней, словно недвижимой, реке голос его с ясностью слышался на большом расстоянии.
В отдаленной от берега лодке поднялся Улугу. Он, видимо, на рассвете перебирал снасть и уснул, зацепивши лодку за корягу.
— Поймал?
— Конечно, поймал!
Улугу поднял весло и, ломая гладь, стал грести к берегу. Слабые круги побежали из-под лодки. И только сейчас стало видно, что лодка на воде, а тумана совсем нет.
В носу лодки на свежей траве лежали два осетра. Улугу кинул их на песок.
— Эй! — крикнул он сонному Ваське. Тот вышел проводить отца и, ежась, стоял над обрывом, глядя на лодку. Ему, видно, самому хотелось поехать. — Дедушке тащи!
