Иногда Федор удивлялся, вспоминая, как он в тот год вдвоем с Агафьей разработал пашню на месте тайги и вырастил хлеб. Теперь ему казалось: он должен наверстать все свои былые труды, горечи и обиды. Послушать его — он, казалось, презирал свой труд, давший ему начало в здешней жизни, говорил, что можно было обойтись и без него.
— Робил да робил. А люди торгашили! А я выгоды упустил. А мог бы!..
Иначе как с обидой Федор не говорил про первый год, хотя знал: славное то время было! Но на людях всегда твердил, что страдал зря.
Он был проворен и суетился по-прежнему. Все его помыслы были обращены к наживе. Агафья тоже побуждала его к этому, супруги действовали все решительней.
Только Иван удивлял его. Не раз Федор думал: почему сосед себе хороший дом не построит?
— Некогда! Торгует! — говорил Егор.
— Скупой… — бывало, скажет Агафья. — Копит! И в таком проживет.
— Нет, он не хочет на малом мириться, далеко гнет, куда-то целится, — говорил Федор. — Хватит еще!
И думал: «Пусть бы Иван далеко хватил. Я бы за него тут остался».
Подвыпив, Федор и Айдамбо, пошатываясь, пошли по берегу.
— Ты крепко его держи, — наказала Агафья.
— Вцепился, теперь не оторвешь! — смеясь, отозвался мужик.
Барабанов подмигивал встречным и кивал на гольда: вот, мол, какой чудак, разрядился, как петух, и что вытворяет. Они направились к Ивану, но того дома не было.
Бердышовы жили в старом зимовье, которое когда-то складывал Иван с гольдами. Теперь лес вокруг вырублен, рядом вскопан огород, поодаль построен из свежих бревен высокий большой амбар для товаров, а зимовье все то же. Под крышей видны копья, рогатины, меховые лыжи. Нарты разбросаны всюду небрежно, как будто, где их последний раз распрягли, там и оставили. Собаки нарыли ямы и лезут в них, прячут морды в землю от мошки. Летом нартовые собаки ленивые, сонные, линяют: всюду клочья шерсти. У зимовья чугунный котел на камнях и чайник, черный от сажи. На опушке тайги пасутся полудикие кони Бердышова.
Анга и Дельдика на огороде, обе исчерна-смуглые, в белых платьях.
Айдамбо и Федор подошли.
— Ивана нету… Не знаю где! — нелюбезно ответила Анга, видя, что Федор нетрезв.
Разговор не клеился. Гольдки пересмеивались между собой, поглядывая на парня.
— Пойдем домой, сейчас чего-нибудь сотворим, — сказал Федор. — Давай я тебя покатаю.
— Давай!
Втайне Айдамбо желал бы остаться с Ангой и Дельдикой. Долго он был на охоте, ожидая дня, когда увидит Дельдику, отдаст меха Ивану, преобразится в русского. Многое хотелось бы рассказать, как старался он в тайге. Сейчас он готов был переступить родовой закон и заговорить с девушкой. Но Федор тянул его обратно. Полагая, что русский лучше знает, как свататься, Айдамбо уступил.
— Пойдем, ладно! — согласился он нехотя.
Федор держал несколько лошадей для разгона. Он поймал гнедого мерина, надел на него шлею с бубенцами. Конь, ступая вдоль берега, на длинной веревке потянул лодку. Гольд и мужик залезли в нее.
— Вот увидишь, ей понравится, помни мое слово.
— Мимо Ваньки поедем? — спросил Айдамбо.
— Конечно! Мы с тобой шуму на всю деревню наделаем. Ну, пошел! — взмахнул кнутом мужик. — Эх, гармонь бы сейчас! Ну, ничего, будем и так горланить!..
— Быстро ехай! — дико крикнул Айдамбо, вскакивая в лодке во весь рост.
Мужик, показывая, как старается и угрожает, еще раз хлестнул бичом. Конь, одичавший — его несколько месяцев не запрягали, — испуганно шарахнулся я, то лязгая копытами и спотыкаясь, то разбрызгивая воду, помчался по косам и заводям.
— Эх, поше-е-ел!.. «По улице мостово-о-ой!..» — заорал Федор.
Поравнявшись с бердышовской избой, Айдамбо выпятил грудь в красной рубахе и выставил ногу в лакированном сапоге.
— Однако, никто не заметил, — пожаловался гольд. — Никого нету.
— Не беспокойся. Все видят! Бабы, знаешь, как наблюдают: ты их и не заметишь!
— Ну, давай еще!
— Давай!..
Федор завернул коня.
— Эй, а это че-то? Порвался, что ли? — вдруг спросил гольд. В трещине сапога виднелся его черный палец. — Черт знает! Как такие сапоги таскают, нога как деревянная!
— В таких сапогах надо чистеньким ходить, в грязь не лезть. А ты в лакированных сапогах лезешь в Амур. Это не бродни!.. — сказал Федор, правя веслом к берегу. — Ну, приехали. Кто такие сапоги долго носит — привыкает, — утешал он гольда, вылезая на косу.
— Да они тебе малы! — заметил гольду Силин, вышедший на берег полюбоваться на новые проделки соседа. — Без привычки поломаешь ноги, пальцы стопчешь!
Федор увел гольда домой и напоил его до бесчувствия. Когда, лежа на кровати ничком, пьяный Айдамбо храпел в глубоком сне, Агафья спросила мужа:
— Это что же, даром поить его? Такая-то гулянка!
Федор подмигнул.
— Убери этот мешок с глаз моих, — кивнул он на вещи гольда.
На другой день приехал Иван. Айдамбо явился к нему. С похмелья у гольда болела голова. Пальцы его лезли из растрескавшихся сапог, он не снимал их и ночью.
— Я русский теперь! — невесело сказал Айдамбо.
На душе у него было нехорошо, он хотел бы все высказать.
— Мутит тебя? — спросил Бердышов.
— Мутит, — признался гольд.
