Пришел поп и тоже стал работать мотыгой. Он сетовал, что опаздывает с огородом. Разговорился с Покпой. Проработавши час-другой, старик так измучился, что у него уже не стало сил браниться с попом. Он только кивал головой и криво улыбался.
За ужином поп налил гольдам по стакану вина. Айдамбо удивился. Сам поп не пил и редко угощал кого-нибудь. Такое внимание к отцу было приятно парню. Поп хвалил Айдамбо, толковал Покпе, что у него отменно умный, трудолюбивый сын и что дела его сына приятны богу. Старик слушал и чувствовал, что от сладкой речи попа сердцу его тоже приятно.
— Ты такой стал умный, — говорил Покпа, прощаясь с сыном. — Я матери все расскажу про тебя… — Тут старик огляделся по сторонам, отвел его к лодке и таинственно зашептал: — А сейчас как хорошо на сохатого охотиться! Бросай к чертям попа, огород и все эти дела — и убежим! Хоть совсем убежим с Мылок, бросим наш дом и перекочуем на другое место.
На миг представилось Айдамбо былая беззаботная, вольная жизнь. «Да, пожалуй, хорошо бы, конечно… А Дельдика? Нет, уж я не поеду!»
Айдамбо испугался своих мыслей. Он еще вспомнил про Авраама, про Ноя, Хама, про потоп, про Иуду и почувствовал, что эти знания владеют его умом, давят на него. Тетерь уж не видать былой воли. «Теперь я все так просто делать не могу. Должен всегда помнить, чтобы не так сделать, как Иуда, и не так, как Хам или Каин».
— Нет, отец, не думай, — сказал он. — Я не поеду домой. Лучше ты приезжай сюда и крестись.
— Я? — вспыхнул старик.
— Конечно. Надо не деревяшкам молиться. Будет вся семья крещеная.
Покпа обругал сына и в глубокой обиде поехал домой.
— Самого лучшего охотника поп испортил!
Айдамбо всю ночь думал про Хама и Иуду: «Если отца обижаешь — то как Хам, а если попа бросишь — то как Иуда. Хам обижал Ноя, а Иуда предал бога. Как тут быть? Где-то жили вот такие люди, и я должен подумать, как бы мне все сделать не как они. А может, у меня все по-другому, не так, как в Ветхом завете? А мне велят жить по завету…»
Где эти люди жили, о которых учил завет, Айдамбо не знал.
Здоровая, простая натура Айдамбо противилась тому, что он должен делать все по каким-то правилам, которые придуманы кем-то и где-то, неизвестно когда, но ум его, подавленный и напуганный, еще и раньше привыкший к суевериям, полагал, что тут все правильно, все от бога и только сам он, Айдамбо, или, по-новому, Алешка, дикий и темный и ничего не понимает в настоящей жизни.
Белье стирали в солнечный день. Таня, подоткнув юбку, стояла в воде у берега. Громадный тихий Амур начинался от голых колен Тани и простирался на долгие-долгие версты. В этом было что-то страшное для юной женщины, похожее на сказку. В Тамбовке нет такой ширины, там узкий Горюн, протоки, острова.
Таня обжилась в Уральском. Федька оказался славный, и сразу все тут понравилось. Тамбовцы острей пермяков, гульливей и, кажется, будто смышленей. Девки в Тамбовке бойчей. В семьях строгости больше, отцы и матери следят за дочерьми. На свадьбах смотрят за невестой, чтобы была непорочная, — требуют простыни. Таню держали там строго, нурили по хозяйству, и только временами, когда оставалась она с подругами, как дым от выстрела, вырывался из нее горячий пыл.
А тут тихо. И все люди — тихие, работящие, и Таней эти люди довольны, рады, что среди них завелась такая бой-баба. Она становилась в семье любимицей. Ехать сюда не хотела, да оказалось, тут свободней, чем дома, и строгостей нет. У Тани такое чувство, будто до сих пор сидела она взаперти, а сейчас открыла дверь и выбралась на солнышко. От этого на душе веселей, работа спорится, и все дивятся, сколько может наработать эта маленькая, плотно сбитая, круглолицая бабенка.
Амур тих, блестит, катит свои ровные воды к ногам работающих женщин. Чуть колыхнет ветерок — слабая рябь широкими синими пятнами ляжет на воду, и вся река словно разделится сразу на множество больших озер.
Другие бабы еще возятся, стирают, а беременная, потолстевшая Наталья уже полощет белье, перестиранное ловкой Татьяной. Они вдвоем скручивают мокрые холстины, с силой выжимают.
— Помощница-то у тебя! — кивает Бормотиха. — Поди, не нахвалишься!
Татьяна разогнулась. Голубые глаза ее посветлели на солнце, она щурится, тугое лицо в поту, в веснушках, в загаре.
— Мужик-то твой где? — окая, строго спрашивает худая Арина Бормотова, жена Терехи.
— Сплыл! — бойко отвечает Таня.
— Сплыл! Ты смотри, голубка, худо с ним обходишься!
— Да нет, — наклоняясь к воде, быстро отвечает Таня. — Мы уж бросили это баловство.
— Ну и ну-у!.. — заколыхались бабы со смеху.
И сама тощая Арина, не выдержав вида строгости, улыбнулась и покачала головой. Бабам, глядя на эту ладную молодушку, было радостно: в ней каждая как бы видела свою молодость.
