— Господи боже мой! — всплеснула Наталья руками. — Неужто кого-нибудь из наших на каторгу гонят? Ну-ка, живо езжай-ка, Егор!
Кузнецов схватил весла.
— Хлеба привези! — кричали с баржи.
— Ну-ка, давай каравая три в мешок. Свежего-то хлеба.
Бабы засуетились. Егор захватил с собой рыбы, мяса, хлеба. Васька столкнул лодку. Наталья плакала от нетерпения:
— Я поеду!
— Нет, ты останься, — не пустил ее в лодку Егор.
Все население Додьги высыпало на берег. Кузнецов быстро заработал веслом.
Подойдя ближе, Егор и Васька разглядели, что огромная баржа битком набита народом. Слышался звон кандалов. Волны ударялись в обшивку баржи, могучее течение бурлило у бортов.
Солдат-рулевой переложил правило и велел подымать из-за борта водяной парус. Баржа замедлила ход. Над ее бортом видны были бритые головы столпившихся каторжников. С завистью, тоской и любопытством смотрели они на приближающуюся лодку.
Егор подъехал стоя. И в том, как стоял он, и как ловко гнал лодку одним веслом, и как смотрел — открыто, зорко, — во всем была привычка к свободной жизни.
— Вольный-то и на Амуре живет, — переговаривались арестанты.
На Сибирском тракте, на пересыльных пунктах — всюду, где были каторжники, все делалось медленно, и эта медлительность убивала человека, тушила в нем всякие желания.
И когда арестанты шли, они шагали тоже медленно, переставят ногу, потом, словно нехотя, другую… Времени было много, его как-то надо протянуть, прожить подневольную каторжную жизнь. Торопиться некуда.
А тут явился человек — гонит лодку быстро, сам торопится, словно у него жизнь короче, чем у других.
— Давай сюда! — позвал один из арестантов, плешивый, с испитым лицом. — Родные наказывали тебе кланяться… Наказывали передать Кузнецову Егору на Амуре, что живы и здоровы. Только Семка будто поломал ногу.
Егор подал каторжному хлеб и мясо. Арестанты с тоскливыми, болезненными лицами тянулись к нему через перила.
— Сами пришли? — спросил пожилой каторжник.
— Сами…
Арестанты вдруг зашумели. Егор почувствовал, что эта огромная истомленная толпа живо отзывается на каждое его слово. Едва он заговорил, все стихли мгновенно.
— Да как узнали, что мы тут? — спросил Егор.
— Уж узнали, — ответил плешивый.
— Уж узнали! — на барже снова все оживились. И, как по команде, смолкли, ожидая слов Егора.
Заговорил плешивый:
— Выше Хабаровки-то казаки живут, значит — тебя искать ниже. За Хабаровку заехали — там воронежские. Мы спросили их. Вот они и сказали, что пермяков на Мылки загнали…
Егор расспрашивал о родных. Каторжники слушали весь разговор со вниманием. Всю дорогу занимала их судьба неведомого Егора. Привет, привезенный из такого далека, волновал всех. Быть может, во встрече с Егором каждый из них видел другую, желанную встречу. Кто-то им передаст привет с далекой, покинутой родины?
— Ну, смотри, Егор, — продолжал плешивый арестант, — обратно пойдем — накормишь… — Плешивый намекал на побег.
Мгновение стояла тишина, потом вся толпа загрохотала. Смех каторжников был грубый, болезненный и громкий.
— Ну, а ты как на новом-то месте?
— Конвою чего-нибудь дай. Он баржу задержал, рупор давал скричать.
Егор дал солдатам рыбы.
— Ну, ребята, бежать будем, так работа у мужиков найдется!
Арестанты опять захохотали. Смеялись и солдаты конвоя.
— Сами с голоду не подохнут, так прокормят, — сказал унтер.
— На мужиков всегда надежда.
— У нас уж есть двое, — сказал Егор. — Живут в деревне у соседей.
— Эй, эй, от борта! — крикнули с кормы.
— Как тебя зовут-то? — спросил Егор.
— Аким.
— Куда вас теперь?
— На Соколин остров.
— Вот тебе, Аким, еще рыбы соленой.
— Дай мне!.. Дай мне!.. — потянулись худые руки. Тощие, желтые, в серых халатах, со злыми, истомленными, больными глазами, арестанты заискивающе улыбались Егору.
— От борта! — орал часовой. — Хватит, спускай парус!
— Дай мне! Дай солененького-то! — молил Егора какой-то старик и толкался по отходившему борту, цепко хватаясь за него руками, оттесняя с силой товарищей. Он облизывал губы и глотал слюну.
Егор подал ему последнюю рыбину.
Вода вдруг зашумела, волны заплескались. Егор отвел лодку, баржа пошла. Водяной парус в огромной деревянной раме ушел под воду. Течение быстрей погнало судно.
Арестанты долго еще махали Егору.
— Видишь ты, какой он!
— Вольный, сам пришел…
С тоской они смотрели на отплывающие далекие избы вольных поселенцев.
— Хорошо на воле!..
— Гляди, братцы, места. Замечай деревни!..
Угрюмые, печальные лица теснились вокруг плешивого.
На барже долго говорили про Егора и радовались, что нашли его и что живет он ладно и вольно, счастлив, видно, завел пашню, сына с собой в лодку берет, приучает мальца. Мысленно входили в его жизнь и радовались, как своему счастью.
На корме завели тоскливую песню.
