Убийство паренька-чоновца стало для них ледяным душем. Гаврилку стошнило, Федя оказался покрепче, но и у него всё поплыло перед глазами, когда началась бойня. Он рванулся было уйти, но Гаврилка вцепился в шубейку, зашептал горячо:
– Нельзя, Федя, нельзя! Мы же комсомольцы! Заметят, что уходим, и кто-нибудь об этом вспомнит. Терпи!
Терпели, старались не смотреть, но не стоять же с закрытыми глазами – всё увидели, всё запомнили – всё в памяти зарисовали!
Они брели по улице, загребая пимами снег, не обращая внимания на суету во дворах. Где-то стреляли, кричали страшными голосами, плакали женщины и дети, чей-то двор занялся огнём…
– Чё ж таперича будет? – спросил Гаврилка.
– Восстание будет, – равнодушно ответил Федя. Он дома наслушался от дяди Паши сетований про настроения на селе, но представить не мог, какое оно страшное, это настроение. Даже теперь увиденное собственными глазами представлялось кошмарным сном. А в душе колючим комом чертополоха застыл ужас.
– Скока крови натекло! Жуть! – не успокаивался товарищ. – И ещё стреляют и жгут.
– Дядь Паша говорил: стоит начать и уже не остановишь. Так что, Гаврилка, это – лишь начало.
Федя был прав в отношении кровавого начала восстания, но не мог знать, какой кровью оно обернётся для амурского казачества, как все последующие годы советская власть будет планомерно его уничтожать, разрывая связь времён, связь людей, беспощадно разрушая и губя всё высокое и светлое, что присуще смелому и независимому народу; не мог знать, что восстание перевернёт его личную судьбу и направит в неизвестность, в чужое пространство, к чужим людям, которые неожиданно станут для него близкими и родными; не мог он знать и, возможно, самого главного – какая роль в истории семьи Саяпиных уготована ему и сможет ли он её сыграть.
