— Не только, — терпеливо заметил я, не подавая, однако, вида, что меня начинают коробить ее ответы. — Вам хватает времени на подготовку?
— Даже остается. — Олейникова, как ни в чем не бывало, посмотрела мне в глаза: — Степан говорит, что я перестала быть зубрилкой.
— Чепуренко?
Она кивнула.
Тогда я пошел в атаку и высказал свое мнение о Степане. Причем не считал себя вправе что-либо утаить. Кончив, я встал из-за стола и, чтобы дать Олейниковой время все хорошенько взвесить, не спеша прошелся по комнате. Остановился у окна, стал разглядывать городской пейзаж. Вдруг хлопнула дверь.
Я обернулся и, признаться, был немало удивлен, потому что Наташи в комнате не было. Жаль, я не успел сказать ей всего, что наметил. Ни вечером, ни на следующий день я не видел их вдвоем. «Разошлись, как в море корабли», — с глубоким внутренним удовлетворением говорил я себе.
Случайно столкнулся в коридоре лицом к лицу со Степаном.
— Постой, мне надо поговорить с тобой!
Степан ухватился своей лапой за мое плечо. Я с трудом вырвался и дал ему понять, что нам не о чем разговаривать. Совесть моя была спокойна.
Но накануне следующего экзамена я опять увидел их рядом: они стояли в подъезде и целовались.
Это на меня подействовало угнетающе и, придя домой, я написал объяснительную записку в комитет комсомола. В ней я коротко рассказал обо всем и предложил привлечь Степана Чепуренко к комсомольской ответственности. Кто же знал, что оно так обернется… Я думаю, что теперь мне следует обратиться непосредственно в горком комсомола. Пора положить конец этой скверной истории.
Сгорбившись и шаркая галошами по сухому асфальту, Геннадий Чикиланов брел широкой улицей вдоль дощатого забора, сквозь щели которого мелькала кирпичная стена недостроенного дома. Мимо ползли неуклюжие трамваи. Торопились пешеходы. Гудели сирены авто.
Геннадия раздражало все: и уличный шум, и шершавые доски забора, и яркий полуденный свет. В голове стоял противный звон: когда Геннадий выходил из института, дверь хлопнула с такой силой, что стекла едва не посыпались на пол.
На скуластом, гладко выбритом лице Чикиланова, в чуть раскосых карих глазах тлела усталость.
…В памяти всплывают обрывки разговора с профессором Сиваковым:
— Я не вижу в вашем дипломе ничего, кроме типовых расчетов… Судя по тому, что мне говорил Павел Трофимович, я ожидал от вас большего. Вы не хотите отступить от проверенных схем. А по мне, уже лучше спотыкаться, чем ехать на чужой спине… Поразмыслите об этом на досуге.
«На чужой спине…» — скривился Чикиланов. Им овладело смешанное чувство жалости к себе и досады на Сивакова.
С первого курса думал Геннадий об аспирантуре. Бывало, вечерами, вместо того чтобы мчаться сломя голову на танцы или в кино, он перелопачивал технические журналы и учебники, не считался со временем, жертвовал мелкими студенческими утехами. И только на четвертом курсе, когда неожиданно для себя Геннадий полюбил застенчивую, немного восторженную Валю Бровкину, он изменил некоторым своим привычкам, хотя занимался по-прежнему много.
Многим ребятам он казался сухарем, и это было так. Геннадий знал: все его жертвы с лихвой окупятся в будущем, как только достигнет цели. А цель от курса к курсу становилась ближе.
И вдруг явился этот Сиваков. Он начал с того, что заставил переделать всю вводную часть диплома, а теперь вот забраковал и первую главу.
К тому же Чикиланов сегодня узнал, что из двух мест в аспирантуре оставили одно. Сиваков, конечно, свой выбор остановит на Вале. Еще вчера Геннадий вместе с Валей радовался, что Сиваков заговорил с ней о научной работе. Валя тихонько ерошила волосы Геннадию и ворковала:
— Скоро Сиваков и тебя спросит: «Желаете в аспирантуру?» А ты ему: «Видите ли, Николай Семенович, в принципе у меня нет возражений. Но я хотел бы прежде посоветоваться с невестой».
Вот и посоветовался!..
Откуда-то из проулка вынырнул Павка Залужный. Тиснув Геннадию руку, пошел рядом. Невысокий ростом и широкий в кости, он обладал удивительно легкой походкой, точно не он двигался по земле, а она сама носила его. Чикиланов бросил на Павку хмурый взгляд. Тот весело прищурился и выразительно покрутил указательным пальцем над головой.
— Все там витаешь, в сферах? — спросил и будто на время забыл о Чикиланове. Лицо Павки приняло сосредоточенное выражение.
— Говорят, ты уже кончил свою диссертацию? — спросил он немного погодя и снова прищурился.
— Брось ты глупые насмешки, — со злостью оборвал однокурсника Чикиланов.
Павка был неприятен Геннадию. Все на курсе знали, что Залужный вздыхает по Вале и, когда Геннадия нет поблизости, ходит за ней по пятам.
Некоторое время шли молча.
— Вчера ходил к Сивакову, — заговорил Павка, словно беседуя с самим собой. — Старик вроде доволен. Велел только изменить режимы… Спорить с ним трудно. Я было заупрямился, а он сразу: «Наука, мол, не только на упрямстве держится». Я все-таки хочу еще раз посоветоваться с инженерами.
