После ужина Натка села за письмо к родным — она писала еженедельно, подробно сообщала о всех новостях: сколько заработала, что купила, какой фильм смотрела. Так требовала мать, строгая женщина, которая с трудом отпустила Натку на стройку.
Натка водит пером по бумаге и вздыхает.
Люба знает: Натке мучительно сообщать о своем «приходе-расходе». И так же трудно врать. Но она все-таки врет и оттого вздыхает.
Люба надела зеленый, в крупных белых цветах халат, села с книгой у окна — так она быстрее заметит, если придет Яков.
Натка запечатывает письмо, оглядывается на подругу и замирает с конвертом в руке. Что-то удивительно нежное и трогательное почудилось Натке в облике Любушки. В позе, в очертаниях нежного четкого профиля, во взгляде выразительных серых глаз.
— Красивая ты, Любка, — неожиданно говорит Натка. — Не знаю только, кому достанешься. Ох, и любить тебя будут!..
Люба обернулась, тихо сказала:
— Не надо так. Это ведь такое… Ну, свое…
— Конечно, — охотно согласилась Натка и, всматриваясь в Любушкино лицо, стала пророчить:
— Вот появится самый красивый парень на стройке, влюбится в тебя и — прости-прощай, Любушка! Улетишь ты от нас, некрасивых…
— Никуда я не улечу.
— Улетишь! — уверенно отвечала Натка. — Птица и та по весне вьет гнездо. А мы, девчонки, только помани, сразу замуж выскакиваем.
Люба смущалась от того, что говорила Натка, от своих мыслей. У некрасивой Натки с ее перманентом и веснушками на широких скулах жизнь была ясным-ясна. Люба даже позавидовала в душе: до чего у подружки все просто. А у нее вот тоскует сердце, и кто скажет — отчего?
В этот вечер Яшка не пришел…
Он появился в воскресенье. В начищенных до блеска туфлях, в новом синем костюме, в белой, с отложным воротничком рубашке, которая еще больше подчеркивала Яшкину смуглоту. Люба ждала его с нетерпением, с каким-то неясным предчувствием.
Едва Яшка переступил порог, Люба начала суетиться, что-то перекладывать на тумбочке. Почти с ужасом она услышала насмешливый голос Натки:
— Явился не запылился. Далеко ли путь держишь, молодой, красивый? — Натка бесцеремонно разглядывала Яшку с ног до головы.
— Натка, перестань, — попросила Люба.
— А ты что в заступницы лезешь? — Натка обратила на подругу насмешливый взгляд. Увидела, как та покраснела и быстро отвернулась, и от удивления растерялась: «Неужели он — Яшка?»
Яшка, дерзкий, злоязыкий Яшка теперь молчал, переминался с ноги на ногу, всем своим видом подтверждая Наткины догадки. Как он заулыбался, когда Люба позвала его на улицу! Не сговариваясь, сразу от дома они повернули к лесу.
В лесу было тихо, прохладно и влажно. Пахло набухающими березовыми почками, смолистой сосной, терпким и влажным запахом просыхающей земли. Березовые рощи издали казались синими, а вблизи ярко светились берестой. Сосны тоже будто помолодели. Свежо зеленели лесные поляны.
Легко дышится в лесу, легко идти. И все — светлым-светло.
На зеленой и сухой поляне присели отдохнуть. И опять Любушке было отчего-то и радостно и тревожно. И она заговорила впервые за время знакомства с Яшкой легко и серьезно. Она говорила о том, как хорошо вокруг, и жаль, что не все люди чувствуют и видят «эту прелесть». И надо всех научить — она так и сказала «научить» — видеть красоту природы.
— Человек создан, чтобы приносить другому радость, и надо, чтобы он учил близких всему-всему хорошему, — убежденно говорила девушка и требовательно заглядывала Яшке в глаза.
Яшка снизу вверх — он полулежал рядом с сидящей Любой — взглянул Любушке в глаза, недоверчиво улыбнулся, потом взял ее руку, сказал:
— Не знаю, Люба… мне с тобой хорошо.
Яшка гладил ее руку ласково, с волнением говорил:
— Я тебе первой поверил. И самому легче стало…
Любушке передалось волнение Якова, в его глуховатом голосе слышалась признательность, а девушке подумалось, что кто-то вдруг опять может незаслуженно обидеть Якова. И в эти короткие минуты Любушка отчетливо поняла, скорее почувствовала: ничто и никто не заставит ее отступить, она все сделает, чтобы Яшке было хорошо. И горе, и радость его теперь — на двоих.
Яшка бережно обнял девушку. Она не отстранилась. Она обернулась к Яшке и посмотрела ему в глаза — долго и пытливо. Яшка не отвел глаз. Любушка порывисто наклонилась к Яшке, ткнулась тугой грудью в его широкую грудь, зашептала что-то бессвязное и ласковое. Яшка целовал ее и гладил ее косы, и рука у него была тяжелая и теплая. И Любушка склонялась все ближе к Яшке.
Любушка каждый вечер приходила к Яшке, и они шли в лес, по вечерам темный, влекущий.
В общежитии Любушка не хотела встречаться. Ее коробили и выводили из себя Наткины насмешки над Яковом. После работы она торопливо переодевалась и выскальзывала за дверь — словно убегала от пытливых Наткиных глаз. А там, в лесу, они были совсем одни.
— Знаешь, — говорила Любушка, прижимаясь к Яшке, словно искала у него в эти минуты защиты, — мне так стыдно, так стыдно!.. И Натка, кажется, догадывается. Днем думаю: «Не пойду». А вечер наступит — ничего с собой поделать не могу… А сначала я о тебе плохо думала. И боялась…
