Потому и следовало заставлять Чечню соблюдать Законы государства, в которое она входит. Но если этого соблюдения государство добиться не может, то тот же принцип (необходимости распространения действия законов государства на всех его граждан) требует исключения территории, на которой не удается добиться их соблюдения.
Впрочем, Иван Рыбкин, похоже, нашел третий путь обеспечения российской законности на территории Чечни (непрерывно заявляющей о своей отделённости от России): он теперь возит проекты российских законов и списки кандидатов в совет безопасности на утверждение чеченским руководителям. Пожалуй, в этом случае единое с Чечней правовое пространство России будет обеспечено, правда, ценой того, что не Чечня заживет по законам федерации, а Россия заживет по законам Чечни. Все это делается черномырдиными, хотящими как лучше.
Напоминаю:
Лебедь о Завгаеве: «Атаман без золотого запаса – не атаман». Все политические тезисы этой новой звезды российской политики из шутейной «Свадьбы в Малиновке».
Вскоре Лебедь созревает для ответа на вопрос, каков юридический статус лиц, с которыми он ведет переговоры (российская действительность вынуждает улыбнуться: это статус лиц, объявленных во всероссийский уголовный розыск), Лебедь отвечает: «Я веду переговоры с субъектами силы». То бишь с теми атаманами, у которых есть золотой запас гранатометов и стингеров. Лебедь сам себе доказал необходимость в политике опираться на уголовников. Он на них и опирается – в Чечне, Дагестане, Красноярске, везде.
А Яндарбиев сидит на калашниковых. Разница между двумя режимами: Завгаев стоял за невоенные методы разрешения конфликта, за демилитаризацию Чечни, Яндарбиев за превращение ее в военный лагерь и военное решение проблемы статуса Чечни. Какой же из правителей Чечни полезнее человечеству? – Наверное, Завгаев или Хаджиев. А какой полезнее (в их коротеньких мыслях) прибалтам, Украине, Польше? – Яндарбиев, Масхадов.
Вместо того, чтобы поблагодарить Завгаева за то, что он, в царящей в Чечне атмосфере одушевленности ложной идеей национализма, прививал своему народу иной стереотип поведения, призывал изменять жизнь без аргументации автоматом, «демократы» из «Известий», «Московских новостей», «Московского комсомольца», «Комсомольской правды» и всех остальных демократических изданий подвергают его осмеянию.
«Завгаев – ставленник Москвы». А почему только Москвы? А, может быть, и человечества? Или одно обязательно противоречит другому?
На дорожке, ведущей от парка, примыкающего к площади, к рынку, ежедневно можно увидеть маленькую, худенькую фигурку Гамзата Унчиева. Гамзат любит угощать меня стихами собственного производства. Однажды мое терпение было вознаграждено великолепным двустишием о Дагестане:
Здесь принято влюбляться
В того, кого боятся.
Но это же полное и независимое подтверждение слов Гегеля, процитированных мною в начале. Хорошо уловлена здесь повадка части дагестанцев изображать то, чего у них нет – искреннюю влюбленность, искреннее уважение, тогда как есть у них всего лишь искренний страх.
А мы не влюбляемся, не боимся и не уважаем. Конечно, только тех, кто не достоин уважения.
Почему демократическое государство запрещает? Что оно запрещает? – Оно запрещает потому, или, вернее, для того, чтобы обеспечить личности свободу. – Как так? Что за бессмыслица? – Свобода живущего в обществе стоит на принципе «свобода одного кончается там, где начинается свобода другого». Я обозначаю это пространство индивидуальной свободы кружком (в кружке точек очень много, больше, чем всех целых чисел вместе взятых, так что свободы в кружке хватает). Но эта свобода будет моей свободой, пока на нее не налез чужой кружок, чужая свобода. Вот и ответ на вопрос, что запрещает, что должно запрещать демократическое государство. Оно должно запрещать налезать на область чужой свободы.
