— Чего ему от мальчишек надо-то было?
— Пойди да спроси.
— Кого?
— Да киллера этого грёбаного.
— Точно, спроси!
— Он тебе пулей и ответит.
— По тебе уж точно не промажет.
— Ага, вон какой мордатый!
— А Мороз храбёр, в одиночку попёр.
— Да какого хрена в одиночку! А мы-то…
— Да шлёпнули бы его в момент, где бы мы были…
Эркин стоял и курил, пока рассасывалась, распадалась толпа. Пока рядом с ним остались только Фёдор и Грег, а в двух шагах Сашка с Шуркой. Эркин сплюнул и растоптал окурок.
— Как ты, Фёдор, говоришь? Цирк кончен. Понятно?
Фёдор кивнул.
— Чего ему было нужно от тебя? — спросил Грег.
— Велел передать, — Эркин достал ещё сигарету, повертел и засунул обратно, спрятал пачку, — чтоб носа из лагеря не высовывали.
— Понятно, — кивнул Фёдор. — И ради этого такой шухер устроил?! Это ж любому дураку и так ясно было. Чего ещё-то…? — и осёкся, не закончив фразы: таким тяжёлым взглядом посмотрел на него Эркин.
Убедившись, что Фёдор всё несказанное понял, Эркин посмотрел на Сашку с Шуркой, снова вытащил пачку.
— Сигареты были нужны? Держите, куряки.
Сунул пачку онемевшему Шурке и тяжело пошёл к семейному бараку. Фёдор рванулся было следом, но Грег удержал его.
— Ты видел, что он с чересчур языкатыми делает? Всё, пошли спать. К утру он остынет, тогда и поговорим, — посмотрел на Сашку с Шуркой. — Живо, мальцы. И чтоб рядом здесь вас больше не видели, сам всё вам поотрываю. Поняли?
Сашка и Шурка закивали, соглашаясь.
— Брысь, мальцы, — закончил свою речь Грег. Поморщившись, тронул повязку на виске. — Пошли, Фёдор.
Сашка и Шурка задержались, пересчитывая и деля сигареты. Эркин, вскрыв пачку, выкурил одну, и делёжка затруднялась нечётным количеством.
Тяжело переступая, Эркин шёл к семейному бараку. Он хотел одного: лечь и ни о чём больше не думать. Он даже как-то не сознавал, что на крыльце стоит Женя в накинутом на плечи пальто, и, только подойдя к ней и когда она его обняла, тупо спросил:
— Женя, ты?
— Я, я, — всхлипнула Женя. — Господи, Эркин, что это было?
— Ничего, — он обнял её, вдохнул запах её волос, ткнулся в них лицом и повторил: — Ничего.
Женя прерывисто вздохнула, прижалась к нему и тут же мягко отстранилась.
— Ну всё, пошли, Эркин, пошли домой. Господи, неужели обошлось? Пошли, поздно уже.
Эркин молча кивал, идя за Женей. Подождал в проходе, пока Женя разденется и ляжет: двоим взрослым в отсеке не повернуться.
— Эркин, — тихо позвала Женя. Он вошёл, разделся и необычно тяжело залез на свою койку, вытянулся. Женины руки расправили одеяло на его плечах, подоткнули свисающий угол. Он беззвучно шевельнул губами, не открывая глаз: сил уже ни на что не было.
— Спи, милый, — по его виску скользнули губы Жени.
Еле слышно скрипнула нижняя койка: Женя легла. Сонно дышит Алиса, еле слышно всхлипывает во сне Нюся, уже совсем спокойно дышит Женя… все спят, его никто не видит, он один… и тупая боль в груди, боль во всём теле, будто заболели все ушибы, все синяки, всё… пинки и тумаки надзирателей, шипы пузырчатки, удары током, уколы обработки, горячка… он с беззвучным стоном перекатил по подушке голову. Что это с ним, почему, за что…? Он не может больше, не хочет… откуда эта боль?
Эркин с усилием открыл глаза. Синий потолок, синий полумрак. Повернувшись набок, он видит лицо Жени, усталое, измученное. Ей его сегодняшние похождения… тоже солоно пришлись. И он ничего не может ей рассказать. Ни сейчас, ни потом. Но не от этого боль. Он хочет спать, а закроешь глаза — наваливается тяжёлая чёрная темнота и давит. Что это с ним?
…Ухмыляющаяся рожа Полди.
— Ну, краснорожий, на колени! Отмылся, значит, навозник?!
И пинок в спину, от которого он падает лицом в навоз, в только что собранную им кучу. И торжествующий злорадный хохот над головой…
