Порыв ветра обдал их мелкой водяной пылью. Крис крепче обнял Люсю, повернулся спиной к ветру, загораживая её собой.
— Тебе не холодно?
— Нет, что ты.
Они шептались, сблизив головы так, что губы Криса касались виска Люси.
— Люся, а тебе хочется… этого?
— Нет, нет, — замотала она головой.
Крис облегчённо перевёл дыхание и уже веселее и увереннее сказал:
— В пятницу кино будет, ты пойдёшь?
— Пойду, конечно, — тихо засмеялась Люся. — Я кино люблю.
— Я тоже, — обрадовался Крис. — Люся, а… а если рядом сядем? Ну, будто случайно.
— Давай, — согласилась Люся. — Только…
— Я постараюсь, — сразу понял её Крис. — Да и такая толкотня всегда, никто не смотрит, кто с кем сел.
Люся вздохнула.
— Попробуем.
Их снова обдало водяной пылью, и Крис не выдержал:
— Пойдём, а то холодно здесь.
— И поздно уже, — кивнула Люся.
Крис молча опустил голову. Люсе скучно с ним, а он… что он может сделать? Он как-то попросил Люсю рассказать о России, а вышло только хуже: Люся заплакала и сказала, что она почти ничего не помнит. И ему и рассказать нечего. Не говорить же то, чему его ещё в питомнике выучили, все те слова и стишки, от которых любая беляшка млела, а то и дёргаться начинала. Но Люся же не беляшка! Крис вздохнул.
— Тебе скучно со мной?
— Нет, — как-то удивлённо ответила Люся.
Они шли рядом, держась за руки. И от этих тонких доверчивых пальцев в его руке Криса снова и снова обдавало горячей волной. Он даже тихо засмеялся и тут же объяснил:
— Я бы так шёл и шёл.
— И я, — согласилась Люся.
Но дальняя аллея, конечно, длинная, но не бесконечная, и вон уже хоздвор виден. Пришлось повернуть обратно. Шли молча, боясь неосторожным словом всё разрушить.
Джо и Джим сегодня в ночной смене, и Андрей допоздна засиделся за книгой. Тогда сгоряча он нахвастал, что читает Рейтера, так что теперь приходилось отдуваться. Правда, было интересно. Но и трудно. Много незнакомых слов. И словарь не помогает. Ни английский, ни русский, ни двойной. Но как это получается, что он читает, пишет, что-то соображает и тут же думает совсем о другом, и даже не думает, а словно спит и видит сон наяву, но это не сон…
…Он вытирает руки, поглядев на список назначений, вызывает следующего. И к нему в кану, стуча костылями, входит его хозяин.
— Вот и отлично! Куда теперь?
— Сюда, сэр.
Он механически, ничего не сознавая и не чувствуя, указывает, куда положить одежду, как лечь. Ещё раз смотрит назначение, достаёт нужную растирку. И привычные механические движения успокаивают. Это только больной, не больше и не меньше, как десятки других.
— Вы готовы, сэр? — спрашивает он, подходя к столу.
Он уже совсем успокоился и берётся за работу как обычно. И вдруг… вдруг неясный приглушенный стон.
— Больно, сэр? — не скрывает он удивления. Ведь нечему там болеть, он уверен.
— Нет.
Голос лежащего на массажном столе человека сдавлен, но не от боли, а от непроизнесённых слов.
— Какие у тебя руки… — хрипит лежащий. — Ты… ты не знаешь, какой ты…
Он заставляет себя не слышать, не узнавать этот голос, не понимать слов, не понимать смысла этих стонущих всхлипов.
— Вот и всё. Отдохните пять минут, — говорит он равнодушно вежливым тоном и выпрямляется, вытирая руки, стирая с них едкую прогревающую растирку.
Кто там следующий? Контрактура… стягивающие рубцы, значит, раненый, уже хорошо, не эта белая сволочь.
— Можете одеваться, сэр, — говорит он, не оборачиваясь.
За спиной кряхтят. Не всерьёз, а пытаясь привлечь его внимание. Он стоит неподвижно и слышит:
— Помоги.
В этом отказать нельзя, он не имеет права на отказ, он сам так решил, принёс клятву, не раба, Гиппократа, клятву медика. И он поворачивается, подходит, помогает одеться. И чужие жадные пальцы как когда-то вцепляются в его плечи. Он мягко выворачивается.
— Почему? Послушай… постой…
— Вы можете идти, сэр.
— Нет, послушай, давай поговорим…
Он откидывает занавеску входа и зовёт следующего. Молодого парня с рукой на перевязи. И вежливо сторонится, давая двум больным разминуться в узком для хромого и однорукого проходе…
…Сосредоточенно хмуря брови, Андрей выписал в тетрадь ещё одно новое слово. Резистентность… потом надо будет спросить у Ивана Дормидонтовича, этого он совсем не понял. Так, в общем, догадывается, но догадка — не знание. А те… мысли идут своим чередом…
…Он был доволен собой, доволен, что сумел удержаться, остаться не равнодушным, а спокойным. Он — медик, а это — больной, вот и всё. Но беляк ничего не понял. Он просто по-рабочему вежлив, а беляк вообразил себе. Сегодня он даже открытым текстом сказал, неужели до того опять не дошло?…
…Пустынный в это время коридор. Подстерегал, что ли?
— Нам надо поговорить.
— Нам не о чём говорить, сэр.
— Нет, подожди. Пойми я не хочу тебе зла. Тебе будет лучше со мной. Меня скоро выпишут, и мы уедем. Деньги у меня есть.
Искательный просящий взгляд, просящий голос.
— Нет, — мотает он головой.
— Но почему? Ты… тебе так нравится твоя работа здесь? Массажистом? Ну, так пожалуйста, ты будешь работать, я не против, это же только массаж, у тебя будут свои деньги, тоже согласен. Ты слышишь? Я согласен на всё, на все твои условия. Слышишь? Ну?
