И с той же ужасающей чёткостью Женя видит, как Рассел отводит ногу и с размаху, как по футбольному мячу, бьёт мулата в пах. И страшный нечеловеческий вопль разрывает ей уши. Она зажимает их руками, но всё равно слышит этот крик, и топот множества ног по коридору не заглушает его. В комнату вваливаются какие-то люди. И Рассел со смехом рассказывает, как он шёл по улице и увидел убегающего, вот этого и побежал за ним, а тот как вильнёт сюда и по коридору, бежит, двери дёргает, нашёл незапертую и ввалился. Хорошо, что он поспел вовремя, а то этот бог знает, что ещё бы натворил. И её спрашивают, не испугалась ли она, и сочувствуют. А она всё слышит этот вопль. И вдруг появляются два русских офицера с пистолетами, и толпа как-то сразу исчезает, выдавливается в коридор. И остаются Рассел, Норман, русские, мулат на полу, и она с миссис Стоун за своими столами.
— Это насильник, — объясняет Норманн русскому. — Он изнасиловал женщину. Он преступник. По вашим законам тоже преступник.
— Мы заберём его, — говорит с сильным акцентом один из русских, убирая пистолет, и уже по-русски второму. — Вызови машину с конвоем, — и опять по-английски. — Самосуд запрещён. Если он совершил преступление, он будет наказан.
Сколько проходит времени? Годы? Секунды? Но входит второй русский с двумя солдатами.
— Встать!
Мулат со стоном переворачивается на живот и, вскрикивая от боли, встаёт на четвереньки, на колени… И вдруг вот так на коленях ползёт к столу миссис Стоун.
— Мэм! Скажите им… я не виноват… мэм… меня послали…
Русский солдат ловко хватает его за шиворот и тащит назад.
— Только не ври, — медленно и очень внятно говорит миссис Стоун. — Скажи им всю правду. Ты понял?
— Да, мэм, — почти беззвучно отвечает он и встаёт.
Выпрямиться он не может и стоит, полусогнувшись, прикрывая живот руками.
— Иди, — говорит русский. — Выясним, кто, куда и зачем тебя посылали. Вперёд, — и опять по-русски. — Смотри, чтоб не пристрелили. А то одни трупы и допросить некого.
— Вперёд, — подталкивает мулата в спину солдат.
И глухо вскрикивая от боли, тот идёт к выходу.
И как-то незаметно пустеет комната. И Норман, озабоченно глядя на Женю и миссис Стоун, бросает Расселу.
— Хорошо, что ты успел вовремя.
— Да, — отвечает Рассел, — кажется, я успел.
— Вы очень испугались, Джен? — Норман участливо склоняется над ней.
— Оставь, Норман. Дадим дамам прийти в себя.
Рассел уводит Нормана, закрывает за собой дверь.
И словно не было ничего. Только осколки стакана и пятна крови на полу.
Женя медленно оглядела комнату и громко, по-детски, заревела в голос.
Когда она выплакалась и привела себя в порядок, заговорила миссис Стоун.
— Я вам завидую, Джен. Вы ещё можете плакать.
Её резкий твёрдый голос звучит глухо, почти мягко.
— Собирайтесь, Джен. Нам лучше уйти отсюда.
Женя убрала свой стол. У двери оглянулась на пятна на полу.
— Уборщицы вымоют. Завтра не будет никаких следов, Джен.
— Миссис Стоун, — Женя сглотнула, справляясь с голосом. — Что с ним сделают русские?
— Не знаю. Лучше подумайте о другом. О нас. Что с нами сделают. Не русские. Мы сами.
Миссис Стоун открыла дверь на улицу. Им навстречу встал сидевший прямо на ступеньках крыльца Рассел.
— Я провожу вас, Джен. До свиданья, миссис Стоун.
Миссис Стоун резко кивнула и ушла. А Женю опять взяли под руку и повели. Она попыталась высвободиться, но рука Рассела держала её, не причиняя боли, но очень крепко.
— Оставьте меня, Рассел.
— Я неприятен вам, Джен?
— Да.
— За что же такая немилость? — в его голосе лёгкая усмешка. Так говорят с непослушным ребёнком. — Неужели за то, что я вас спас? Какая неблагодарность!
— Спасли?! От кого?! Он…
— Ш-ш-ш, Джен, не так громко. Бедняга был обречён. Но ему повезло. Русские допрашивают без пыток, а смерть от пули — лёгкая смерть. Ему не придётся мучиться, как тем пятерым.
— А ваши побои? Вы били беззащитного, Рассел. Это подло!
— Побои? Вы не видели настоящих побоев, Джен. И, слава богу. А насчёт подлости… Её так много, что моя маленькая подлость, если её только можно считать подлостью, ничего не меняет.
Встречные патрули в русской военной форме не останавливали их.
— Вы очень милая добрая девушка, Джен, — Рассел говорил серьёзно. — Когда-нибудь вы поймёте, что доброта в нашем мире губительна. Что не только спастись самому, но и спасти кого-то другого можно только жестокостью.
— Я уже слышала сегодня о жёсткой работе.
— Постарайтесь забыть. Вы сидели и печатали, когда он ворвался в вашу комнату. Вы и сообразить ничего не успели, как появился я. А дальше всё было, как было. Разве не так, Джен? — он требовательно смотрел ей в глаза. И Женя кивнула, соглашаясь. — А насчёт побоев? Мне был нужен его крик. А у всех спальников гениталии очень чувствительны. Гораздо чувствительнее, чем у других. И к боли, — он усмехнулся, — и к ласке. Если вам, Джен, придётся когда-нибудь иметь дело со спальником, учтите. Они дёргаются от одного намёка на прикосновение к органам. Не краснейте, Джен, так оно и есть.
— Перестаньте, — Женя вырвала, наконец, руку. — Благодарю вас за столь ценную информацию, Рассел, дальше я пойду одна.
