…Темно и душно. И хоть не шипы уже, так, бугорки, а впиваются… кричать страшно, добавят. Он извивается, пытаясь лечь как-то поудобнее, но только растравляет спину. Воспалённо горят глаза и пересохший рот. Каждое движение, да что там, вздох отзывается болью в напряжённых суставах, натянутых сухожилиях. И страшная пульсирующая боль в низу живота, в паху. И забывая про цепи, он дёргается, пытаясь свести, сжать ноги, будто этим умерит боль. И испуганно замирает, когда открывается дверь и ослепительно яркая полоса света ложится на пол. Опять? Снова бить? За что?! Но дверь закрывается, и снова темнота. Ушли? Нет, вошедший здесь. Он слышит его натужное дыхание, будто человек скрывает кашель или что-то тяжёлое тащит, и шаги. Грузные, от которых сотрясается пол и бугры плиток впиваются в тело. Человек подходит к нему. Шелест одежды, запах спиртного… жёсткие, грубые, но не злые пальцы ощупывают его лицо, грудь, живот, надавливая на ушибы.
— Ну, это всё ничего, — тихо, словно самому себе говорит человек.
Но это не рабский шёпот. Нормальный. И тут эта рука ложится ему на лобок, движется вниз. Он не может уже сдерживать рвущийся из горла крик, но те же пальцы жёстко запечатывают ему рот.
— Молчи!
Он покорно закусывает губы и терпит этот грубый непонятный осмотр. Ему ощупывают член, мошонку, и боль становится нестерпимой.
— Ну, всё, — бормочет человек. — Ухайдакали парня, такая фактура была… и всё псу под хвост.
Пришелец, кряхтя, выпрямляется, но не уходит. Дрожь предчувствия новых истязаний сотрясает тело. Так и есть. Чужая рука нащупывает его лицо, шуршит бумага, и что-то твёрдое раздвигает ему губы. Он стискивает зубы, но ему умело нажимают на скулы и заставляют разжать челюсти. Что-то твёрдое, стучащее о зубы, как кусок стекла, засовывают ему в рот и шлепком под подбородок не дают выплюнуть.
— Прижми языком к нёбу и соси. Не грызи, чтоб дольше хватило.
Удаляющиеся шаги, снова слепящая полоса света, он успевает заметить сапоги, но уже опять темнота, и он один. И кисло-сладкий вкус во рту от странного предмета…
…- Я не знаю, кто это был. Думал, перебирал. Никто не подходит. А вкус этот самый, — Эркин подбросил конфету на ладони, ловко поймал и засунул за щеку. Усмехнулся. — Ковбойские…
Фредди, молча слушавший рассказ, странно дёрнул углом рта, с трудом выговорил.
— Белый? Этот…
— А раб не вошёл бы, — пожал плечами Эркин. — Дверь на ключ запиралась. Ключ у хозяина и дежурного надзирателя. Дежурным Грегори был. Он не самая сволочь, я долго на него думал, но… не он. Грегори тогда пьяным не был. Он между запоями не пил. А в запой его дежурным не ставили. И не дал бы Грегори конфету. Он, — Эркин зло усмехнулся, — шутить любил. От шуток его только солоно приходилось. Он если б что и сунул, то… дерьмо какое-нибудь. Чтоб посмеяться. И не тайком, а при всех, на свету. Ну, чтоб и другие тоже, посмеялись. А этот… старый, пьяный…
— И добрый? — оторвался от шитья Андрей.
— Выходит, что так, — развёл руками Эркин, посмотрел на Фредди и улыбнулся. — А конфета хорошая. Я до утра на ней продержался.
Андрей ловко сплюнул в костёр и вернулся к шитью.
— А… потом? — медленно спросил Фредди.
— Потом скотная, — спокойно отвечает Эркин. — И попробовал я конфет опять, когда уже мы эту премию получили. Помнишь, Андрей рассказывал.
Андрей негромко с удовольствием засмеялся.
— Но таких там не было.
— Да, — кивнул Эркин. — Я тоже не помню.
Фредди справился с губами и улыбнулся.
— Я с первой зарплаты пакет купил. Мать ругалась, что отец свою пропил, я на конфетах прожрал, а за квартиру платить нечем. И мы до отцова аванса на улице у костра жили.
— Все девять? — удивился Андрей.
— Нет, нас тогда, детей, где-то пятеро или четверо уже было. Один ползал ещё. Я работал отдельно уже, когда в эпидемию остальных всех…
— Ты… старший был? — осторожно спросил Андрей.
— Посерединке. Старшего самого вместе с отцом… Потом сказали, что спутали их с другими. Ну, все ковбои, все вдрызг, все с деньгами, как раз под расчёт получили. Я и остался один… — и замолчал, оборвав фразу.
— Ну, — не выдержал Андрей.
— Ну, в глаз засвечу! — рявкнул Фредди. — Душа загорелась, и сел я на крючок. Эти дела сгоряча делать нельзя, а мне загорелось. И взяли меня. Хорошо подцепили, не трепыхнёшься. Долго держали. И водили умело. Потом-то я сорвался с крючка, да наследил сильно, пришлось рвать далеко и надолго. А там понесло… — Фредди засунул кольт в кобуру и стал охлопывать себя в поисках сигарет.
— Они у тебя ещё на дневке кончились, — с невинным ехидством заметил Андрей.
— Коли есть, так дай, а нет, так заткнись! Сам у меня три пачки настрелял и кочевряжится!
Эркин, давясь от смеха, вытащил у Андрея из кармана пачку и перебросил её Фредди.
— Не курит, а с понятием, — одобрил Фредди, доставая сигарету и отправляя пачку обратно.
— Курева вам тоже не давали? — поинтересовался Андрей, доставая себе сигарету.
— Нет, конечно. Кто хотел сильно, у надзирателей клянчил, кто окурки собирал. Лакеи таскали потихоньку. Но эти, если и уворуют, сами дымили, не делились. А кто и просто сухой лист скручивал и дымил. Кто как.
