Плечом он чувствует, как Зибо начинает дрожать. Грегори не спеша встаёт, подходит к ним. Будет бить? Грегори хватает его за волосы и поднимает ему голову.
— В глаза смотри, ну!
В бледно-голубых глазах с расширенными зрачками и красными прожилками нет особой злобы. Но ему страшно. От собственной беззащитности, от того, что Грегори увидит, поймёт по его глазам… Держа по-прежнему его за волосы, Грегори другой рукой несильно размеренно бьёт его по лицу.
— Ты Зибо почитать должен, — приговаривает Грегори, — и слушаться во всём. Я из тебя индейскую твою дурь выбью. В Библии сказано, родителей почитать, ты, червяк, скотина, Зибо отец твой, так люби и почитай, и почтение ему оказывай. Думаешь, я не знаю, как ты ругал его? Я всё знаю.
Он чувствует, как у него от пощёчин горит кожа, слышит, как тихо, почти беззвучно плачет Зибо. Устал, наконец, сволочь, гадина, отпустил. Грегори брезгливо нюхает свою ладонь, которой бил его по лицу. Сейчас целовать заставит?
— Ничем тебя не проймёшь, Угрюмый. Как ты только спальником, скот бесчувственный, работал? — и рявкает: — Мыться идите, навозники! Все руки об вас провонял.
Они вылетают из молочной, хватают в своём закутке куртки, и на ходу обуваясь, выскакивают во двор. И сильный свет в лицо от надзирательского фонаря.
— К-куда, скоты?!! По пузырчатке тоскуете?!
Он закрывает руками лицо, защищая глаза, и сильный удар в живот бросает его на землю. Рядом падает Зибо. Крис — ночной надзиратель. Всё. Этот в темноте ни одного раба во дворе не терпит. Их бьют ногами, не давая подняться, но через куртку не очень больно.
— Чего бушуешь, Крис? Я их послал.
— Ты на часы глядел? А послать я их сам пошлю, пьянчуга!
— Но-но, не зарывайся, Крис. Мне тоже есть что сказать. Понял?
— Ну, хорошо, Грегори. Сейчас и поговорим.
— Хочешь так, Крис? Ладно. Будет тебе разговор. А ну, пошли на место, скоты!
Это уже им. Он встаёт, тяжело поднимается Зибо. Грегори и Крис освещают их своими фонарями и начинают хохотать.
— Ты смотри, похожи!
— Точно. Сынок с папашей как повалялись в грязи, так на одно лицо стали!
Надзиратели долго хохочут, смакуя такое сходство, и, наконец, Крис пинками вбивает их в дверь скотной. Всё. День можно считать законченным. Ни душа, ни жратвы, и завтра за грязную куртку ещё отвесят. Горят щёки, корка грязи на лице… И даже не умыться. Свет всюду выключен, и они в темноте сразу разуваются, чтобы не наследить, и идут к себе, в закуток. Что там бормочет Зибо?
— Сынок, послушай, сынок…
Он молча проглатывает ругательство. Если надзиратели рядом… с него хватит.
— Угрюмый, — в голосе Зибо отчаяние, — не говорил я никому ничего, не подставлял тебя. Сынок…
Он молча падает на нары, вжимается горящим лицом в доски. Чешется всё тело, голова, саднят старые ушибы, но только начни чесать, сам себя до крови раздерёшь, потом гнойники высыпят, а там…там Пустырь.
— Угрюмый, — шепчет Зибо, — ну, выругай ты меня, не молчи только. Не виноватый я.
Дурак старый, неужели думает, что он поверил надзирательской болтовне? Если бы Зибо и вправду пожаловался, то ему бы уже на шипах в пузырчатке лежать.
— Заткнись, — с трудом выталкивает он через сведённое судорогой горло…
…Эркин судорожно сглотнул, плотнее кутаясь в одеяло. Сволочи надзирательские, как же они стравливали нас, что на всю жизнь осталось. Что ему Зибо сделал, чего он на старика кидался? И сейчас… как вспомнит это шепелявое, беззубое "шынок", и такая злоба накатывает… только он уже совсем не понимает, на кого злится, кого бы убил на месте.
Сквозь сон он услышал, как рядом встаёт Андрей, что-то бурча и ругаясь. В душе Эркин потихоньку осмотрел его. Вроде, ничего парняга, отошёл. В полоску, правда, да это пустяки. Номер бы ему убрать… А так точно получилось. Кости целы, а мясо наросло…
— Эркин! — тронули его за плечо. — Спишь?
— Чего? — вскинулся он, не соображая со сна.
— Светает уже.
Эркин, кряхтя, выпутывается из одеяла и встаёт. Да, пора. Как приснится имение, так и не отдохнёшь толком. Андрей развёл огонь, прогрел остатки варева, вода скоро закипит…
— Ты чего во сне стонал?
— Так, прошлое приснилось. Имение. Как Шеф?
— Нормально, а что?
— Да дурил он ночью, еле успокоил.
— Здорово нас Мамми вчера накормила.
— Мг, — Эркин прожевал, подумал. — Так. Не нравится мне это чего-то. Белые свои игры ведут, а нам… может и солоно обойтись.
Андрей недоумённо посмотрел на него.
— Ты чего? Сам же говорил, по хозяйскому слову свалили.
— В том-то и дело. Он, если что, отопрётся. А мы? Было здесь что-то вчера. Ну, сам подумай. С чего это нас так в душ погнали, и чтоб при стаде нас не было. А вернётесь, у костра сидите, и не суйтесь. А Джонатан чего припёрся? Кофе нашего попить? Своего у него нет? Или варево ему по вкусу?
— Ч-чёрт, — Андрей досадливо выругался. — А Фредди?
— У Фредди с Джонатаном свои игры, — отмахнулся Эркин. — Джонатан и ему хозяин. Пусть сам думает. Оба белые, столкуются.
— Это ж вместо душа баня выйдет, — Андрей со злобой бухнул на решётку кофейник. — Что делать будем?
