Она закрывает коробочку и небрежно бросает её на маленький столик у зеркальной стены. Без таблеток, так без таблеток. Ему уже приходилось так работать. Ничего, справлялся. Она, улыбаясь, рассматривает его.
— Говорят, индейцы страстные. Ты страстный, индеец? Или нежный?
— Как скажет миледи, — ответно улыбается он, надеясь, что угадал предложенный ею тон.
— Даже так? — смеётся она. — Ну, посмотрим. Иди туда, оставь там куртку и обувь. И возвращайся.
Узкая дверь в углу заметна, только когда подойдёшь вплотную. Наружный засов отодвинут, и он открывает её. Камера на одного спальника? Да. Узкие нары. Неогороженный душ в углу, сушка в другом, унитаз… Всё как положено. Он быстро снимает куртку, сворачивает её и кладёт на нары под ввинченным в стену кольцом, к которому положено приковывать раба, когда тот не нужен. Разувается. Цементный пол холодит ступни. И возвращается в спальню. Она стоит у зеркальной стены спиной к нему и, не оборачиваясь, кивком велит ему подойти. А когда он подходит, поворачивается к нему и обнимает.
— Так ты решил? Ты нежный или страстный?
— Как скажет миледи, — повторяет он, улыбаясь.
На всякий случай. Вдруг она сочтёт это дерзостью. Но он и вправду не знает, что ей отвечать. Сволочь надзиратель, не предупредил. Теперь гадай, пробуй наугад. Но она только смеётся и гладит его по щеке и шее. Он ответно обнимает её, наклоняется и целует. Она поворачивает голову, подставляя его губам углы рта. Значит, нежно? Когда хотят страсти, присасываются рот в рот. Он мягко отодвигает её подальше от зеркала. А то ещё врежешься ненароком. Она запрокидывает голову, и он целует её в шею, пробует губами мочки ушей, осторожно нашаривая застёжку на платье. Она не мешает ему, прижимаясь грудью к его груди, обхватив его за плечи и не пытаясь раздеть его. Он уже нашёл завязку и распутывает узел.
— Индеец, не спеши, индеец.
Он послушно застывает и покачивает её, прижимая к себе, но не касаясь завязок. Вернее, он успел развязать узел и теперь зажимает завязки в кулаке.
— Покажись мне, индеец. Я хочу рассмотреть тебя.
— Да, миледи.
Он наскоро закрепляет снова узел и отступает на шаг. Она с улыбкой кивает. И он расстёгивает рубашку, сбрасывает её на пол. Берётся за пояс брюк, но она качает головой, и он замирает, напряжённо соображая, что же ей нужно. Она рассматривает его, и он начинает играть мускулами груди и пресса. Она смеётся и кивает. Можно дальше? Да, можно. Так она хочет растянуто? Ну, не проблема. Его движения становятся плавными, он медленно расстёгивает брюки и, мягко колеблясь всем телом, даёт им медленно соскользнуть с бёдер, опуститься на пол и переступает, освобождая ноги.
— Ты красив, индеец. Ты знаешь как ты красив?
На это ответить трудно, и он только улыбается. Ну, теперь-то её раздевать? Нет. Она не даёт ему разрешения подойти.
— Унеси свои вещи.
Да, он понимает, вид его одежды на полу… надо убрать. Он сгребает её и уносит в ту же комнату-камеру. Быстро складывает на нарах рядом с курткой и возвращается.
Она опять перед зеркалом, но теперь она не ждёт, пока он подойдёт к ней, а сама поворачивается и идёт к нему. Он делает шаг навстречу, и она обнимает его, тянется к его губам. Он наклоняется, чтобы ей было удобнее, и накрывает ладонью узел на её поясе. Она плотно прижимает свои губы к его губам и предлагает начать игру языком. Он отвечает ей и распускает узел. Здесь надо быть наготове. Она плотно прижимается к нему, и он чувствует что-то холодное и жёсткое в вырезе её платья. Любят бабы себя обвешивать. А это только помеха. Он сдвигает платье с её плеч, она на секунду отстраняется, давая распахнуться полам. Под платьем у неё ничего нет. Уже легче.
— Ты молодец, индеец, — отпускает она наконец его губы.
— Спасибо, миледи.
Он мягко помогает ей высвободить руки из широких рукавов и шёлковый, расшитый серебром халат сваливается с неё на пол. Фу, с этим всё. И ни её, ни себя не оцарапал. Он берёт её на руки так, чтобы туфли сами соскочили с её ног. Она не очень тяжёлая, он держит её легко, но долго так не сможет. А если она ещё задёргается… Он идёт к кровати и опускает её на вышитое покрывало.
— А ты сильный, — гладит она его плечи. — Сколько тебе лет?
— Девятнадцать полных, миледи, — он старается скрыть сбившееся дыхание, но получается плохо.
— И уже такой сильный? Что же с тобой через десять лет будет? — смеётся она.
"В Овраге буду", — мысленно отвечает он ей. Двадцать девять… таких спальников не бывает. Неужели она не знает, что двадцать пять для спальника предел? Или она считать не умеет?! Ему становится смешно, и он улыбается. Она треплет его волосы, то притягивая, то отстраняя его голову.
— Посмотри на меня, индеец. Я красива? Не отвечай сразу, посмотри.
Он послушно выпрямляется. Она лежит на спине. Белокожая, но какой-то матовой словно припудренной белизной. У неё небольшие, колышущиеся от дыхания мягкие груди с нежно-розовыми сосками, тонкая талия, развёрнутые бёдра. Живот мягкий, но плоский, потому что она лежит на спине. В такой позе выступает только у очень пузатых и старых. Волосы на лобке светлые и тоже мягкие.
