Джордж Мередит, в другой форме, показывает сильных людей, ломающих социальные перегородки. Наш собственный Готорн, в предисловии к “Красной букве“, а особенно в “Мраморном Фавне“, описывает пустоту жизни человека, ведущего паразитическую жизнь правительственного чиновника, к снова и снова повторяет, что силен только тот или та, кто решительно выбирает и идет по неизбитой еще тропе.
Из далекой Африки к нам доходит также голос возмущения в чудесном произведении “Мечты“ О. Шрейнер, и в “Одиноком охотнике“. Также Грент Аллеи, в многочисленных трудах, особенно в “Женщине, которая решилась“, требует свободы для “Я“. Моррис дает нам свои идиллические “Вести ниоткуда“. Зола, плодовитый творец навоза, увенчанного лилиями, от чьих страниц идет запах тел, работающих, развратничающих, гниющих, пока слова Христа не прозвучат в ушах того, кто хотел бы отмахнуться от этих видений: “Могилы, наполненные человеческими костями и всякими нечистотами“. Зола был более, чем бессознательным анархистом, он сознательно был таковым, он таким себя объявил. И рядом с ним, Максим Горький, певец босяков, поэт униженных, — каковы бы ни были его личные политические взгляды и несмотря на осуждение им анархистов, все-таки является выразителем анархизма в литературе. А затем — суровый, простой и такой любящий критик, который показал миру его ошибки, но не осудил его, — человек, который первый стал на путь самоотречения и потом проповедовал его, — христианин, которого церковь отлучила, анархист, которого худшее из правительств мира не дерзнуло убить — автор “Воскресения“ и “Рабства нашего времени“.
Страстная ненависть и безграничная любовь — вулкан и море — одинаково требуют свободы от этой злой и унижающей тирании, называемой правительством, которая делает грубыми животными всех, к кому прикасается, но еще худшими делает тех, кто сам к ней прикасается.
Что касается современной легкой литературы, то в ней много встречается журнальных и газетных статей, с отдельными проблесками наших идей. Разве у нас нет журнала “Филистеры“ с его остроумным редактором, отважно заявляющим: “Я — анархист“; Между прочим, он может ждать теперь посещения именем “закона против анархистов“. Несколько лет тому назад, Джулиан Готорн, пишущий в “Денвер Пост“, заметил: “Обратили-ли вы когда нибудь внимание на то, что все интересные люди — анархисты?“ Причина такова: нет другого живого идеала для человека, достаточно сильного, чтобы быть интересным. Только неинтересные, скучные, не ищущие умы пользуются готовым, как пользуются они кроватью и обедом, приготовленными для них кем-нибудь другим.
Пусть этот набросок закончат два имени, стоящих за непримиримо противоположные идеи, но на общей почве, — две яркие вспышки огня, слившиеся вместе в белом луче нашего идеала.
Первый из них, Ницше, провозгласивший “Сверхчеловека“, наследник мантии Макса Штирнера, блестящий риторик, гордость молодой Германии, хотевший, чтобы человек не признавал власти над собой, творцом, ни науки, ни логики ни какого иного создания своей мысли.
Последний — Уитмэн, великий, всеобъемлющий квакер, чья любовь не знала границ. кто сказал наиболее униженному отверженцу общества — “Пока солнце тебя не отвергнет и я не отвергну — тебя“ и который, будь он назван понтом, философом или крестьянином, был в высшей степени анархичен и в момент отвращения к человеческому рабству воскликнул: