“Слава Человеку в вышних, ибо Человек — Повелитель Сущего“.
и еще:
Величие живого идеала в том, что все. что с ним согласное, живет независимо от смены его выразителей. Единый в своем множестве голос говорит языком гениев в моменты их величайших вдохновений, будь то Гейне, с великолепными презрении пишущий:
Или Некрасов, проклинающий железную дорогу, построенную на костях людей, или Гюго, рисующий борьбу обособленного человека “с Природой, с Законом, с Обществом“, или Лоуэлл, кричащий:
И еще:
Мастера драмы не отстают от лирических писателей. Они тоже переживают творческий порыв. Драма Ибсена, реалистическая. не приемлющая никаких общепринятых правил относительно фабулы, но занятая серьезными вопросами жизни простых людей, выдвигает перед нами верховную обязанность быть правдивым с самим собой, вопреки обычаю и закону. Такова Нора, отвергающая все понятия о семейных обязанностях, чтобы “найти себя“. Таков доктор Стокман, охраняющий стойкость своей души от властей и толпы. Такою должна была быть и г-жа Альвинт, которая слишком поздно узнает, что ее уступки обычаю разбили жизнь ее ребенка и ее самой. Строитель Сольнес, Джон Габриель Боркман — все его действующие лица созваны для возвеличения одинокой души. Те, кто унижен и смят жизнью, страдают потому. что не были верны себе, а повиновались социальному лицемерию.
Гергардт Гауптман тоже испытывает ускоренное биение пульса: у него нет ни героя. ни героини, ни интриги. Его образы рисуют безголовый образ борьбы — борьбы рядового человека. Он начинает с середины, кончает ничем — пока. Закончить поражением означало бы сдаться, но сдаваться человечество не намерено. Закончить победой — значило бы упредить будущее и рисовать жизнь иначе, чем она есть. Поэтому он кончает там, где начинает, — ропотом. Таковы его “Ткачи“.
Октав Мирбо также критикует овечий мир в “Дурных пастырях“, а Сарра Бернар играет эту пьесу.
В Англии и Америке мы имеем другую форму бунтарской драмы — драму дурной женщины, как особой фигуры, имеющей право быть собой в общественной жизни. Разве у нас нет “Второй госпожи Танкерэй“, которая попадает в беду, стараясь согласовать свою жизнь с общепринятой моралью? И разве у нас нет Заза, которая стоит тысячи таких людей, как ее почтенный возлюбленный и его почтенная жена?
Особенно свободно новый идеал стал развиваться в романе, этом специальном продукте 19-го века.
В одной из своих статей, отвечая Вольтеру Безанту, Генри Джемс защищает свободу творчества совершенно в духе анархизма. Но свобода эта уже завоевана, и все формалисты, от Везанта до скончания веков, никогда не заставят литераторов опять надеть на себя цепи. Но статью Джемса стоит прочитать, как образец правильного рассуждения об искусстве. Как и другие литературные приемы, эта новая тенденция романа идет издалека, и странно, что устами льстеца Вальтера Скотта заговорил свободный, беззаботный, пренебрегающий законом дух (читайте особенно “Квентин Дорвард“), который является, быть может, первой формой самоутверждения, имеющей силу объявить себя против тирании обычая. Вот почему бывает, что предвестники социальных перемен часто поражают своей грубостью и презрением к хорошим манерам и, действительно, часто бывают людьми, с которыми неприятно иметь дело. Но им все-же свойственна неодолимая привлекательность, и Скотт, который был все-таки настоящий гений, несмотря на свою угодливость, чувствовал это и всегда заставлял нас любить своих поставленных вне закона героев больше всех других даже королей, к которым он относился так предупредительно.
Другой тип свободного человека показан Джорджем Борроу в лице полнокровных, смелых, живущих под открытым небом цыганок, не дающих себе труда презирать закон, но просто не обращающих на него внимания, живущих без мысли о нем.