Анатомия чувств полностью

Ты старался не смотреть на нее, зная, что под халатиком не было ничего, кроме двух крошечных предметов женского туалета.

К твоему глубокому сожалению, ты не мог не заметить, что проклятый халат не был застегнут на все пуговицы, так что в профиль тебе была отчетливо видна линия ее груди. Тогда ты постарался сосредоточиться на фотографиях Марио Дондеро[17], которые в аккуратных рамках скученно украшали противоположную стену. Сначала вы молчали. Потом она повернулась и посмотрела на тебя. Она положила руку тебе на плечо и завела разговор.

— Мне до смерти жаль, Джонни, того, что случилось вчера, — сказала она. — Это моя вина. Я сделала глупость. — Она опустила голову, возвращаясь в мыслях к тем вчерашним моментам, так, по крайней мере, ты решил.

А ты, хоть и хотел всем сердцем тут же успокоить ее, не сказал ни слова, чтобы проверить — чуешь, какое чудовище? — до каких пределов распространялось ее раскаяние.

— Ты мне не веришь? — спросила она обеспокоенно.

Тогда, умиленный, ты обнял ее. Ее ротик был совсем близко от твоей шеи, твои руки сжимали ее талию. Сельваджа вздохнула и, казалось, успокоилась.

— Ничего, ничего страшного, — шептал ты, с нежностью лаская ее лицо. — Мы же никого не убили, верно?

Она поцеловала тебя в шею, почти извиняясь. Ты искал ее прощения, покупая роскошные ожерелья по пятьдесят евро, она же — этими поцелуями, которым не было цены и которые наполняли тебя безмерным счастьем.

Терзавший тебя призрак беспокойной ночи рассыпался, наткнувшись, как на щит, на ваше объятие. Вы сидели молча. Она не объяснила, почему вчера ответила тебе взаимностью: потому ли, что не хотела чувствовать себя одиноко, или действительно хотела показать тебе свою любовь. Но теперь это было уже неважно. Единственное, что оставалось сделать, — признать, что это случилось, и похоронить все под тяжелой могильной плитой.

Разумеется, под предложением «похоронить все под тяжелой могильной плитой» ты не имел в виду снова целовать ее с той же стратью, может быть, даже еще большей, чем накануне вечером. И все же именно это и произошло.

Ваши намерения раскаяться были только что отправлены на Луну без тени сожаления, вам обоим все было пофиг.

Ты не знал, задумывается ли она над тем, что вы превращаетесь в любовников, но и эта мысль, появившись, немедленно исчезла. И в это летнее утро, когда она с полузакрытыми глазами и очаровательно растрепанными волосами, спадавшими на плечи, проводила своим языком по твоим губам, заставляя их раскрыться, и прижимала его к твоему языку, ты понимал только, что на твоем теле лежало тело самой красивой девушки в мире, и ничего более. Так что о возможных угрызениях совести и взаимных обвинениях ты позаботился бы после. Непременно. Конечно. Скоро. Но не сразу.

24

Наконец настал роковой час переезда. В первый день, когда они с мамой появились в доме, ситуация казалась весьма комичной. Они приехали после обеда в «ровере», нагруженном всем, чем угодно. Здесь были коробки с одеждой, треножники и мольберты для занятий живописью, предметы домашнего обихода, личные вещи, огромный, как воздушный шар, чемодан, набитый косметикой и продукцией для ухода за волосами, шампунями и жидким мылом для ванны, склянками с духами, спреями и диспенсерами для личной гигиены, шапочками для душа, халатами от Trussardi (пятью), фенами для профессиональных парикмахеров (двумя), щипцами для завивки волос, ножницами, расческами и массажными щетками, ручными и электрическими, зубными пастами и пастами для десен, пятьюстами флакончиками с губной помадой, кремами против морщин от Givenchy, одной бутылочкой с шампунем в виде Бэмби, несметным количеством кремов от солнца и после солнца, увлажняющими припарками, тампонами для снятия макияжа, карандашами для глаз, кистями из куницы, удлинителями ресниц и тому подобным хламом, заколками всех видов и сортов, большими пластырями для horror-депиляции… и бог знает чем еще.

Книг, разумеется, не было ни одной.

Ни Хемингуэя и Карвера, ни Эдуара Дюбю и Сэлинджера, ни Конрада, ни Флобера, ни Достоевского, ни Жирара, ни Чехова и Честертона, ни Гёльдерлина, ни Дени де Ружмона, ни Ригони, nada de nada y pues nada[18].

Ну, кроме двух помятых экземпляров диеты Dukan.

Затаскивая в дом этот дирижабль суетности, ты спрашивал себя, догадываются ли эти две мадемуазели, что у вас с отцом было заведено мыться только на Пасху — шутка, конечно; потом, ухмыляясь, весь в поту, ты нехотя согласился, что все-таки женщинам всякие там кремы, безусловно, помогают. Тебя веселила мысль, признайся же, что отныне твоя ванная комната будет напичкана салфетками и одеколонами с крикливыми экзотическими названиями.

Что до всего остального, мама была невыносимой, воплощением Sturm und Drang[19], и только командовала: «Джованни, сюда… Джованни, туда… Джованни, иди наверх… Джованни, спускайся вниз… Нет, вазу не сюда! Оставь, я сама ее отнесу!»